Скотт Оден 
Стая воронов

Гримнир – 1

Текст предоставлен правообладателем http://www.litres.ru/pages/biblio_book/?art=51683347
«С. Оден. Стая воронов»: ООО «Издательство АСТ»; Москва; 2020
ISBN 978-5-17-105736-7
Аннотация

Даны зовут его скрелингом, англичане – оркнеем, а ирландцы – фомором. Он – Глашатай смерти и Жизнекрушитель, Предвестник ночи, сын Волка и брат Змея. Его имя Гримнир, и он последний из своего племени – последний в древнем роду чудовищ, с древности бывших бичом человечества.
Преисполненный жажды мести к убийце своего брата, Гримнир отправляется в мир, где уже царит новая вера. Старые пути порастают травой, те, кто им следовал, скрываются в тенях, но Гримнир неумолимо идет к своей цели: оставив позади датские фьорды, где мудрость древних гномов уступила место безумию, он попадает в раздираемое войнами сердце Англии, где борются друг с другом лесные духи. А затем – на изумрудные поля Ирландии, в основанный викингами Дублин, где вскоре сойдутся в битве последователи Старых и Новых путей, и где монстру, заклятому врагу людей, придется сделать самый трудный выбор в своей жизни.

Скотт Оден
Стая воронов

Scott Oden
A gathering of Ravens

© 2017 by Scott Oden
© Дарья Сергеева, перевод, 2020
© Михаил Емельянов, иллюстрация, 2020
© ООО «Издательство АСТ», 2020

* * *

Посвящается Стиву Томпкинсу и Мигелю Мартинсу, моим братьям по оружию

Сам зная о себе, что он злодей,
Других считал преступнее и злей.
Про честного он думал: лицемер!
И ставил дерзкого ему в пример.
Он знал, что ненавидим, нелюбим,
Но знал, что враг трепещет перед ним.
Он непонятен был, и дик, и нем,
Не связан чувством никогда ни с кем.

Лорд Байрон, «Корсар» (Перевод А. И. Оношкович-Яцыны)

Все стихло, все прошло, последний ждет костер;
Угас свет ламп, смолк пиршественный хор.

Роберт И. Говард

Книга первая

Остров Зеландия, Дания
Год от рождества Господа нашего Иисуса Христа 999

Глава 1

Вой пришедшей с запада бури походил на глас Божий, ужасный, заглушающий слова еретиков, что отрицали грядущий конец света. Осень выдалась теплее обычного, и Ньял, сын Хьялмара, оставивший в прошлом году китовый путь ради знамени Белого Христа, знал, что рассчитывать на это тепло и дальше не стоит. Оставшийся в Еллинге священник, золотушный негодяй, который обращал в истинную веру мечом чаще, чем крестом, предупреждал, что эта оведер  – непогода – дело рук дьявола; что жар преисподней нагревает мир людей, и вскоре воины Господни вырвутся из Райских врат, чтобы привести землю в порядок.
Еще год назад, до крещения, Ньял посчитал бы это чушью и погнал бы священника в шею. Тогда в оглушительных раскатах грома и рассекающих ночное небо копьях молний ему виделась рука языческого Тора; за пронизывающей до костей стеной дождя и града слышался фальшивый смех великанши Ран. Он приносил жертвы и взывал к Одину с мольбами о защите. Но теперь с его глаз, словно с очей апостола Павла, спала пелена, и он видел прямо перед собой истину: мощь старых богов угасала, близился конец света – не вероломный Рагнарек с лживыми обещаниями славы и вечной резни, но Судный день, когда Белый Христос вернется, дабы очистить землю от язычников, отступников, предателей Господа.
И Ньял, сын Хьялмара, считал себя счастливцем – спасение души было даровано ему так близко к концу времен…
Небеса рассекла молния. Ньял крепче сжал поводья. Его осел шарахался в стороны и то и дело пытался сорваться вперед, бешено вращая от страха глазами. Лишь сила могучих рук его хозяина – наследие времен, когда тот ходил в набеги с норвежским королем Олафом, сыном Триггва, – удерживала животное от того, чтобы сойти с тропы в подлесок, где, как доказательство скорой зимы, начинали буреть красно-оранжевые листья, трепетавшие на ветру. Дорога, гораздо больше похожая на коровью тропу, уводила вглубь страны, прочь от берега Тюленьего рифа. Целью их пути был Роскилле; прибыв туда, Эйдан, спутник Ньяла, поступит на службу к старому отцу Гуннару, а сам Ньял… чем заняться ему? Просто ждать конца времен?
По лицу Ньяла сквозь темную с проседью бороду текла вода. Он натянул поводья, пытаясь сдвинуть с места треклятого осла, но лишь прочертил сапогами борозды в грязи. Ноги скользили на мокром камне, он чуть не упал.
– Да чтоб тебя, жалкая ты скотина! Клянусь, если доберемся до Роскилле, освежую и сапоги из твоей выжранной мухами шкуры сошью! – набросился на животное Ньял. Его голос снесло порывом воющего ветра.
На мгновение он подумал было вернуться на берег, укрыться от бури в заросших мхом развалинах старой каменной башни – напоминании о тех днях, когда Зеландией еще правили Скьельдунги. Но Тюлений риф уже был дальше, чем в двух часах ходьбы от них, а до Роскилле оставался день, может, два дня пути. Нет, нужно было подыскать убежище здесь и сейчас.
Дождь немного утих, вдали все еще слышались громовые раскаты. Ньял огляделся в поисках Эйдана. Непоседливый юный бритт, весь последний год помогавший направлять народ данов от тьмы к свету Христову, оказался прямо перед ним: он карабкался вверх по склону холма, цепляясь за камни и кусты. Ньял нахмурился.
– Эйдан!
Тот обернулся. Ураган сорвал с него капюшон, стало видно покрытую копной медных волос макушку и гладкое, без намека на бороду, лицо. Эйдан сгибался под яростью ветра; черный шерстяной плащ хлестал его по спине, словно едва проклюнувшиеся крылья. Эйдан указал на что-то чуть выше от него по склону.
Там, укрытая кустами боярышника и ежевики, зияла раскрытая пасть пещеры.
Ньял махнул Эйдану рукой. Хотя новая вера была крепка в нем, дан не утратил предрассудков своего языческого рода. Он с юных лет знал, что в таких пещерах могли скрываться ужасные существа, страшнее любого волка или медведя. Может, туда слетались на шабаш ведьмы, плести невод песен, навлекающих рок на добрый люд; может, в тенях прятались тролли, вайты или гоблины, готовые схватить неосторожного путника. Идущее по земле слово Господне, хоть и сдерживало нечисть забытого мира, все же не могло уничтожить ее окончательно…
Ньял, чувствуя ползущий по спине ледяной ужас, крикнул Эйдану:
– Там опасно!
– Не опаснее, чем идти сквозь бурю! – отозвался тот высоким, тонким, как у евнуха, голосом. Не дожидаясь ответа, он вскарабкался на уступ, проскользнул через заросли боярышника и растворился во тьме пещеры.
Ньял разразился длинной, абсолютно не достойной христианина бранной тирадой. Он не решился оставлять осла на произвол судьбы. Один внезапный раскат грома – и они не увидят своих вещей в лучшем случае до приезда в Роскилле. Ньял потащил животное за собой по склону, извергая новые потоки ругательств; когда впереди встала стена боярышника, по лбу Ньяла, несмотря на дождь и пронизывающий до костей холод, уже текли капли пота. Проклятая животина остановилась у входа как вкопанная, и он уступил: как можно крепче привязал поводья осла к самой толстой ветке. Ньял взял из поклажи свой скеггокс  – топорик на короткой дубовой рукояти, с которым не расставался со времен хождения по китовому пути, – и прокрался вперед сквозь ветки и ежевику, почти ожидая найти вместо Эйдана лишь кровавые ошметки.
Но боевой клич замер у него на губах, а готовность к славной смерти испарилась перед явным отсутствием противника. Тощий мальчишка стоял посреди пещеры, целый и невредимый. Он оглянулся на Ньяла, сверкая голубыми глазами, – словно предлагая вымокшему, взъерошенному дану его укорить. Хотя щеки Эйдана покраснели и обветрились, черты его лица оставались по-женски нежными и изящными. Если бы Ньял не знал его, то принял бы за младшего сына какого-нибудь ярла.
– Бог любит дураков, – пробормотал Ньял, тяжело дыша. – Не вижу другого объяснения тому, что ты еще жив.
– На Бога надейся, а сам не плошай, – усмехнулся Эйдан. – Теперь нам есть где укрыться от бури.
В Зеландии редко можно было наткнуться на пещеру, а уж эта, как понял Ньял, была редкостью сама по себе. Ее размер поражал. В ней бы легко поместился насыпанный в Еллинге могильный курган Горма Старого. Вход в пещеру казался лишь выступом на стене шахты; сверху лился тусклый свет, капли воды просачивались сквозь поросшую кустарником трещину в двадцати футах над их головами и падали вниз, в образовавшееся в углу пещеры озерцо примерно в тридцати футах под ними. На берегу озерца росли три куста боярышника. Их чахлые ветви все еще покрывали пестрые осенние листья. Четвертый куст, полностью засохший, стоял голый, словно карикатура на своих соседей. Ньял не мог сказать, насколько длинна пещера: ее дальний конец скрывался во тьме. Интересно, может быть, они попали в логово дракона, издохшего в схватке, но успевшего прикончить Бодвара Гаута, короля скьельдунгов? Даже вверив свою жизнь Христу, Ньял чувствовал, как его кровь – кровь бывшего язычника – вскипает в жилах при мысли о том, чтобы вонзить топор в чешую великого змея. То-то была бы славная смерть!
Эйдан осторожно подошел к краю уступа и всмотрелся в озеро.
– Почему здесь все не затопило?
– Готов спорить, что вода уходит сквозь трещины в камне, – Ньял потянул носом воздух. Сырой и затхлый, с едва уловимой животной вонью, напомнившей ему о плохо дубленной кожаной куртке, которую надевали под кольчугу.
Справа от входа спускались ко дну пещеры каменные ступени, словно вырезанная гномами лестница. Ньял ступил на одну. Скользкие от сырости, они все равно казались надежными. Дан начал спускаться первым, свободно держа в руке топор. Другая ладонь скользила по стене пещеры. Под пальцами чувствовались царапины и борозды.
– Руны, – произнес он, и фразу подхватило эхо.
Эйдан всмотрелся.
– Я думаю, это на латыни.
– Что здесь сказано?
Юноша повертел головой и привстал на цыпочки, стараясь лучше разглядеть полустертую надпись.
– Ор… Оркадии? Может, Оркады?
– Оркнейские острова?
Эйдан пожал плечами.
– Сложно сказать. Может быть…
Наверху засверкали слепящие вспышки молний; раздавшийся в ответ громовой раскат, казалось, сотряс землю. К тому времени, как Ньял и Эйдан спустились вниз, сквозь трещину в потолке вновь полил дождь. Цепи молний рассеивали мрак пещеры; в их ярком свете Ньял разглядел другой символ, выцарапанный глубоко в стене: глаз с вертикальным, как у гигантского змея, зрачком. Могучий дан содрогнулся.
– Что это за разбойничье логово?
– А есть разница? – отозвался Эйдан. – Бог дал нам сухой уголок, чтобы укрыться от бури. Ты что, станешь воротить нос от даров Всевышнего?
Ньял угрюмо посмотрел на глаз; его беспокоила варварская жестокость, с которой начертали символ. Память что-то нашептывала ему – какое-то предостережение из детства. Ньял огляделся по сторонам, словно из мрака пещеры вот-вот должен был выступить дьявол с острым шипом на конце хвоста.
– Врата Сатаны – это не дар.
Эйдан фыркнул и покачал головой.
– Иди заруби тот сухой куст и добудь нам дров. А я проведаю нашего бедного осла. Думаю, ты охотнее вознесешь хвалу за Божью щедрость, когда высушишь одежду, согреешься у костра и съешь горячий ужин.
Ньял поворчал, но уже очень скоро они разбили лагерь рядом со ступенями у стены. Однако никакие уговоры не заставили осла зайти в пещеру глубже, чем на относительно сухой пятачок. Сжалившись над дрожащим животным, Эйдан снял с его спины вещи: две плетеные тростниковые корзины, вынул их завернутое в тюленьи шкуры содержимое и оставил осла у входа стреноженным и привязанным, с мерой овса и ведром воды из озерца на дне пещеры.
С треском ожил огонь, даря их углу немного света и тепла. Пока Ньял развешивал над костром солонину на бечеве, Эйдан достал смену одежды и пошел переодеваться к дальнему краю пещеры, в темноту. Когда он вернулся и начал раскладывать у костра промокшие вещи, Ньял последовал его примеру, соблюдая царившее между ними негласное уважение к чужой наготе. Он отошел, и Эйдан, выудив из мешка немного хлеба с сыром, пригоршню сушеных яблок и флягу разбавленной медовухи, разложил еду по мискам. От аромата жареной сочной свинины, шипящей на огне, рот наполнился слюной. Пошевелив ветки в костре, Эйдан почувствовал откуда-то из глубины пещеры дуновение ветра, похожее на дыхание огромного зверя. Когда Ньял вернулся, Эйдан все еще всматривался во тьму.
– Как ты думаешь, насколько глубоко под землю уходит эта пещера? – спросил он у дана.
Ньял, опустившийся на колени, чтобы разложить одежду рядом с вещами Эйдана, взглянул вглубь пещеры и пожал плечами.
– Кто его знает.
– Надо бы выяснить.
– Можешь даже не заикаться об этом, пока я не обсохну и не набью до отвала живот.
Ньял присел на нижнюю ступень лестницы; Эйдан подал ему миску, и оба склонили головы, пока Эйдан возносил молитву Господу, коверкая латынь своим полусаксонским-полудатским выговором. Когда он закончил, оба пробормотали «Аминь» и, кивнув, приступили к трапезе.
– Как считаешь, чьих это рук дело? – спросил Эйдан, дернув острым подбородком в сторону вырезанного глаза. – И что он означает?
– Может, великана, – ответил Ньял с полным ртом еды. – Мой дед говорил, что такие пещеры вырубили в земле сыны Имира, нечистые твари, пьющие кровь праведных христиан, – он умолк. Проглотил кусок свинины и пригвоздил Эйдана к месту ледяным взглядом. – Праведный ли ты христианин? Тебя спросят об этом, когда мы войдем в Роскилле. Спросят, как ты здесь оказался. О твоей родине, твоем народе – о том, почему ты покинул священный Гластонбери ради мелкой церквушки в самой заднице мира. И, конечно, спросят, следуешь ли ты заповедям Господним. Что ты им на это ответишь?
Эйдан не дрогнул. Эту их старую игру он знал хорошо: она готовила его к жизни богослужителя, а он не во всем мог следовать ее законам.
– Я отвечу с готовностью – и буду про себя молить Господа простить мне мою ложь. Расскажу им историю Рыжего Ньяла, сына Хьялмара, который похитил меня при резне в Эксетере и обрек на незавидную жизнь раба. Расскажу, как сила Спасителя помогла ему отказаться от языческих богов и как мне, послушнику Гластонбери, удалось наставить этого беспощадного грабителя на путь истинного Бога. А потом скажу, что в преддверии Конца времен мы вместе отправились на восток, чтобы нести Евангелие твоим безбожным сородичам.
Ньял кивнул.
– Но что будет, если ты себя выдашь? Если влюбишься в одного из братьев-монахов и он тебя отвергнет? Что тогда?
– Я… Не знаю, – раздраженно выдохнул Эйдан, вдруг почувствовав усталость. Он поднялся на ноги и забрал у Ньяла пустую миску. – Меня такие вещи не заботили ни в Гластонбери, ни в Эксетере – там уж точно – и не заботят до сих пор. Знаю лишь, что не смогу жить, как прежде, и хочу все оставшееся нам время провести в служении Господу. Остальное не имеет значения.
– Молись, чтобы этого хватило, – кивнул Ньял.
Эйдан отнес миски к озерцу и ополоснул под струей лившей сверху дождевой воды. Он слышал глухое ворчание грома: где-то вдалеке сверкнула молния, и холмы осветила белая вспышка. Эйдан поднял глаза к расщелине: снаружи опускалась ночь, принося на землю холод. К рассвету он будет пронизывать насквозь. Эйдан повернулся и засеменил обратно к костру.
Долгим взглядом он всматривался в глубину пещеры – прятавшаяся в тенях тайна умоляла ее раскрыть. Может быть, разведаю немного перед тем, как ложиться.  Вспышка молнии осветила пещеру…
И прямо на глазах у Эйдана во тьме возник чей-то силуэт – молния очертила его поразительно четко. Словно бы человек, дикий и разгневанный. И он шел вперед.
– Иисус, Мария и Иосиф! – Эйдан уронил миски и побежал к костру, спотыкаясь о собственный плащ и хватаясь за камни. – Господь всемогущий!
От его криков Ньял, успевший смежить глаза, сидя у нагревшейся от огня стены, вздрогнул. Он вскочил и поднял топор.
– Что стряслось?
Юноша указал во тьму в глубине пещеры. Когда к нему наконец вернулся дар речи, он смог лишь сдавленно прошипеть:
– Мы… Мы не одни тут! Там кто-то есть! Клянусь! Там человек, я уверен…
Глаза Ньяла сузились.
– Встань за мной.
Он протянул руку к костру, вынул из него горящую ветку и поднял ее перед собой. Дерево потрескивало и сыпало искрами, кружившими в воздухе от самого легкого дуновения.
Ньял тоже заметил движение в темноте. Свет заменившей ему факел ветки выхватил отблеск железа, изгибы волчьей шкуры… и все пропало. Он напрягся, готовый в любое мгновение броситься на врага. Его топор вновь стал продолжением руки.
– Если я скажу бежать, ты побежишь. Понял? – пробормотал он Эйдану, и тот кивнул. Ньял выпрямился в полный рост и завопил в темноту: – Кто там? Если ты вор, то мы лишь бедные сыны Христовы! У нас с собой ничего нет! Покажись!
Эхо его крика затихло вдалеке. Ньял напряженно вслушивался, пытаясь хоть что-то уловить: звон металла о камень или громкое дыхание. Но не слышал ничего – лишь монотонные громовые раскаты и капли дождя. Он уже собрался позвать еще раз, но тут из тьмы ответил голос – твердый, как камень. Человек говорил на языке данов с незнакомом Ньялу акцентом.
– У вас с собой есть еда, бедные сыны Христовы.
– Да. Ее мало даже нам двоим, но мы ей с тобой поделимся.
– И что взамен?
– Нам ничего не нужно. То, что даем мы, дается рукой Христовой. Мой брат наполнит для тебя миску. Эйдан?
Ньял услышал фырканье и сразу же за ним – грубый смех.
– Брат , говоришь? – он насмешливо хмыкнул и то ли рявкнул, то ли кашлянул. – Пф!  Я подыграю тебе, бедный сын Христа. В свое время я встречал многих данов. Данов Копья и данов Щита, данов Солнца и Кольца, Западных данов и Южных… а вот данов Христа  видеть не приходилось, – он произнес это слово с явным презрением. – Вы, даны Христовы , блюдете еще законы гостеприимства?
– Да, – ответил Ньял.
– И разве я подкрался к вам, словно вор в ночи, дан Христа? 
Ньял стиснул зубы.
– Нет.
– Не понимаю, – произнес Эйдан, озадаченно смотря на Ньяла.
– Так пойми, маленький тупица, – голос был похож на скрежет меча о точильный камень. – Эта пещера моя! Я отметил ее Оком! Вы залезли в нее, потревожили мой покой, напились моей воды и срубили мои деревья, а теперь смеете звать меня вашим  гостем?
– Мы… мы не хотели тебя оскорбить. Мы не знали, что это твоя пещера, – сказал Эйдан.
Человек, все еще скрывающийся в темноте, снова рассмеялся. Но веселья в этом смехе не было.
– Да, кайся в невежестве и слепоте – вы же только этим и занимаетесь? Оставьте себе подаяние вашего Распятого Бога. Я готов обменять свое гостеприимство на вашу еду. Договоримся?
Ньял обдумал его предложение. В прежние времена он бы просто пустил в ход топор и забрал все нужное как военный трофей. Но времена эти прошли. Теперь он человек мира. Может быть, высшие силы испытывают его терпение и силу новой веры? Конечно, он сможет перетерпеть ночь рядом с угрюмым язычником в обмен на тепло, кров и Божью благодать. Ньял медленно опустил топор, разжал пальцы на рукояти и кивнул.
– Договоримся. Я – Ньял, сын Хьялмара. Это мой друг, Эйдан из Гластонбери. Мы идем в церковь Роскилле. Как нам тебя называть?
Человек приблизился к кругу света, шедшего от разведенного путниками костра. Шум грома стих, звуки дождя превратились в тихий шепот. Слабые вспышки молнии позволяли различить лишь искаженный жилистый силуэт с бугрившимися под кожей мышцами.
– У меня много имен, дан Христа . Глашатай смерти и Жизнекрушитель, Предвестник ночи, сын Волка и брат Змея. Я последний из племени Балегира. Мой народ звал меня Гримниром.
Эйдан вернулся к корзинам и вытащил хлеб и сыр. Еще у них осталась свинина и яблоко, сморщенное и сладкое. Накладывая еду, он наблюдал за Гримниром, гадая, что это за человек.
– И… из какого ты народа?
Но выступившее из тени существо нельзя было назвать человеком, в дрожащем свете огня это стало очевидно. Хотя его лицо походило на человеческое, черты его были крупнее, резче и в полутьме пещеры чем-то напоминали лисьи. В грубые черные волосы он вплел золотые бусины и диски резной кости, глубоко посаженные подведенные углем глаза сверкали, словно каленое железо. Он был широкоплеч, с выпуклым лбом и длинными руками, по темной коже змеились татуировки из пепла и вайды. Наряд дышал обветшалым великолепием: безрукавный хауберк – черная кожаная рубаха с кольчужными кольцами, грубый дубленый килт из кожи пегой лошади, плащ из волчьей шкуры и браслеты – из золота, серебра и кованого железа. Ладонь с черными ногтями покоилась на костяной рукояти сакса.
Его вид ошеломил и Эйдана, но Ньял – тот словно обезумел. Он вновь подхватил топор. Не было больше мирного слуги Господа: вместо него лицом к лицу с заклятым врагом стоял дан.
– Христос милосердный! Я узнал тебя, скрелинг ! Изыди, дьявольское отродье!
– Нашему перемирию конец, дан Христа ? – в голосе Гримнира сквозила холодная угроза; он встал удобнее и напрягся, словно хищный зверь перед броском.
– Никакого мира с врагами Господа!
– В задницу твоего Господа!
Но прежде чем успел завязаться бой, Эйдан, не заботясь о собственной безопасности, кинулся вперед и встал между Ньялом и Гримниром.
– Остановитесь, вы оба! Сказано в Писании: «Ненавидь грех, но люби грешника»!
Ньял замешкался.
– Это не просто грешник, Эйдан! Он даже не человек! Его род – род предателей, клятвопреступников, не чтущих покой мертвых!
– Что с того? Разве не говорили так когда-то и про твой народ? Помнишь их молитвы, брат? Когда-то они не сходили с губ всех богобоязненных христиан от Британии до Византии. Помнишь?
Горячее неодобрение в голосе Эйдана остудило пыл Ньяла.
– Избави нас, Господи, от варваров Севера, – Ньял, скрипнув зубами, опустил топор; может, ему и придется сдерживать себя до самого апокалипсиса, но он теперь христианин, а не какой-то охочий до крови дикарь. Те времена позади.
Когда он вновь заговорил, слова прозвучали спокойно и взвешенно.
– Спасибо, что напомнил. Ты мудр не по годам, брат, и настоящий христианин, к тому же. Прости меня, Гримнир. Пока что мы лишь оскорбляли твое гостеприимство своим поведением. Прошу, отужинай с нами.
Гримнир перевел взгляд суженных глаз с него на Эйдана и обратно. Его недоверие не исчезло, и все же он мучительно медленно убрал руку с рукояти своего сакса.
– Сегодня мы поедим, и вы проведете ночь в покое. Но как только взойдет солнце, я размозжу твой жалкий череп, дан Христа .
Ньял поднял миску с едой и подал ее Гримниру.
– Отлично, – ответил он. – Если это угодно Господу, то так тому и быть.
Гримнир со свирепой усмешкой принял миску из его рук и присел у огня рядом с гостями.

Глава 2

Мир за пределами пещеры окутала ночная тишина. С моря дул ветер, завывая, гоня перед собой пригоршни палых листьев и шурша ветвями боярышника. Облака на небе разошлись, открывая взгляду мерцание Божьих огней, которые теперь, в преддверии апокалипсиса, казались ближе и сияли ярче.
На холодных камнях пещеры перед вырезанным из старого весла драккара маленьким крестом молились коленопреклоненные Эйдан и Ньял. Говорил Эйдан: заученные наизусть слова сами слетали с его губ, несмотря на то, что мысли были прикованы к существу, с которым они делили пещеру. Гримнир сидел на корточках, и за прядями его волос, словно за вуалью, скрывался подозрительный взгляд красных глаз; он обнюхивал каждый кусок прежде, чем положить его в рот, будто ожидал найти в еде отраву. Эйдана мучила тысяча разных вопросов об этом – как там Ньял его назвал, скрелинге ? – но все они были забыты, когда дан сказал, что хочет помолиться перед сном. Когда Эйдан достал крест, Гримнир с громким звуком сплюнул, словно сам вид распятия причинял ему боль; он громко и грязно выругался, назвав их веру шутовством, и заявил, что не желает иметь с ней ничего общего. И Эйдан слышал его голос даже сейчас, пока тот справлял нужду под скрывавшими вход в пещеру боярышниками; если Эйдан не ошибался, Гримнир пел . Тянул грубым голосом фальшиво и немелодично:

Братья начнут биться друг с другом,
Родичи близкие в распрях погибнут;
Тягостно в мире, великий блуд,
Век мечей и секир, треснут щиты,
Век бурь и волков до гибели мира;
Щадить человек человека не станет.

Он услышал, как Ньял пробормотал «аминь», и поспешно ответил тем же. Дан поднялся; пока Эйдан бережно заворачивал резной крест и убирал его в мешок, Ньял ворошил костер, не давая ему погаснуть. Он потер глаза.
– Песня, которую он поет, – произнес Эйдан, укладываясь на корзинах. – Знаешь ее?
– Это языческая песня о Рагнареке, – ответил, нахмурив брови, Ньял. – Так мой народ зовет конец света.
Он вновь уселся на то же место у стены, положив топор рядом. Эйдан протянул ему одеяло и начал готовить себе постель. Дым от огня вился клубами и исчезал в трещине наверху. Песня Гримнира затихла.
Эйдан с тяжелым сердцем обдумывал конец света. Где-то далеко, в этой самой ночи, ходил по земле Антихрист, сеял семена разрушения, творил всевозможное зло. Разумом Эйдан понимал, что это правда – ведь так говорилось в Откровении Иоанна Богослова. И разве не сам благословенный аббат Эйсхэма Эльфрик назвал этот год Великим годом Страшного суда? Но почему же тогда Эйдан не чувствовал в сердце ликования, естественного при мысли о приближении Всевышнего? Христос должен был вновь явить себя уже к концу года, но дни все шли, а Эйдан не замечал вокруг ничего особенного. Не увеличилось число войн, и на долю людей не выпадало несчастий больше, чем они смогли бы вынести. На землях, не родивших зерно, царил голод – но в это же время на соседних, милостью Божьей, амбары и кладовые заполняли доверху. Эйдан не видел в этом никакого смысла. Он еще мог принять мысль об ошибке мудрого аббата Эйсхэма, пророчившего Великий год, но в Откровении Иоанна  ошибок быть не могло. Правда ведь?
Эйдан очнулся от раздумий.
– Не знал, что язычники тоже верят в конец света.
– Верят, – подтвердил Ньял. – Но не в тот, в который верим мы. Они говорят, что Рагнарек станет временем славы и бесконечной войны, что боги Асгарда покинут его для битвы с йотунами, их заклятыми врагами. И эта битва уничтожит мир. Это древняя легенда.
– Знаешь, – произнес Эйдан, немного помедлив, – этот Гримнир напоминает мне твоих товарищей по кораблю. Он отрицает Бога так же яростно.
– У нас, данов, хотя бы есть шанс на искупление. В отличие от его народа.
Эйдан приподнял бровь.
– Любой человек может искупить свои грехи.
– Я уже сказал: эта тварь – не человек.
– Когда я его увидел, то тоже так решил. Он не похож на… – юноша попытался подобрать слова, – ни на кого из тех, что я встречал. Но у него две руки, две ноги и голова, как и у нас. Он дышит и ест, как мы, а еще плюется, смеется и ругается. Если бы мы судили по одной внешности, то, может быть, я бы с тобой и согласился. Но чем же  он отличается от человека? Каким словом ты его назвал, «скрелинг» ? Никогда не слышал.
– Еще бы. Оно так же старо, как Рагнарек. Но есть слово и в твоем языке – «оркний» . Его ты слышал? Им называют чудовище невероятной злобы, огра, который бродит по болотам и топям, пожирая плоть мертвецов. Это одно и то же.
Эйдан посмотрел на дана, как на умалишенного.
– Да, это слово мне знакомо. Оркнеи были врагами Господа, сыновьями Каина, долго враждовавшими с Всевышним. Гримнир не может быть одним из них! Господь изгнал их. Ну правда, Ньял! Что это за шутка? Не может он быть тем, кем ты его считаешь!
– Это не шутка, – ответил Ньял. – Говоришь, Господь изгнал оркнеев  за их борьбу? То же произошло и со скрелингами . Мой дед много раз говорил об этих волках Севера, детях Локи, восставших против Одина и свергнутых им в Мидгард, где они теперь изводят людской род.
– Изгнанные Богом?
Ньял кивнул.
– То есть, монахам Роскилле мы скажем, что пока добирались, провели ночь в пещере с мифическим существом из легенд? С монстром ?
Дан улыбнулся, но Эйдан знал, что не от веселья – так улыбается взрослый, потакая капризу ребенка.
– Поживи с мое, и поймешь, что за самыми нелепыми легендами кроются песчинки правды, которые человеческий разум способен превратить в сверкающий жемчуг. Когда мы оказались в этой пещере, я поначалу решил, что она может быть логовом дракона, убитого древним Бодваром Гаутом, королем скьельдунгов. Не сомневаюсь, что монахи Роскилле посмеялись бы надо мной, скажи я им это: уверен, они считают, что верить в драконов могут лишь дети, скальды или глупцы. Но я не пустоголовый поэт. Я видел череп великого змея – на Борнхольме; он крепче камня и полон острых, как кинжалы, клыков – значит, когда-то и драконы жили на свете. И хоть до этого дня мне не доводилось встречать скрелингов , но я находил их черепа и слышал истории своего народа. Я знаю, о чем говорю: этот – из их народа.
Род Гримнира был нашим проклятием несколько сотен лет. Они нападали на наши деревни, атаковали по ночам, когда мы спали; они убивали мужчин и детей, похищали наших женщин и добро. Старый конунг по имени Хротгар сплотил данов на битву, и они, сражаясь все как один, все-таки одолели скрелингов , хоть это и стоило Хротгару жизни. По правде сказать, их уже много лет никто не видел. Мой дед считал, что они покинули эти земли.
Голос Гримнира застал их обоих врасплох. Тот подкрался так тихо, что ни один не заметил, как он притаился неподалеку, слушая их разговор.
– Хротгар? Этот старый боров получил по заслугам, – Гримнир выпрямился и сошел вниз. Он зашипел и остановил разъяренный взгляд на Ньяле. – А ты… Ты треплешься о том, чего не понимаешь, дан Христа. Каунар  ведут свой род не от Злокозненного. Наш предок Имир, в наших венах течет черная кровь Ангрбоды.
Ньял ему не ответил, Эйдан перевел взгляд с одного на другого и вскинул бровь.
– Прости мне мой вопрос, но кто такие каунар ? – спросил он мгновение спустя.
– Для тебя я оркней . Для данов – скрелинг . Проклятые ирландцы зовут меня фомор , – ответил Гримнир и стукнул себя кулаком в грудь. – Но я каун ! Теперь понимаешь?
От ярости в его голосе по телу Эйдана пробежала дрожь. Он кивнул.
– И… м-много вас осталось?
– Nár , я последний. – Гримнир подхватил свой потрепанный волчий плащ, накинул его на плечи и сел за пределами круга света спиной к озеру. Его глаза тлели словно уголья. – Я проводил песнью смерти старого Гифра, брата моей матери, еще во времена ублюдка Карла Великого. С тех пор не встречал никого из своих. Когда уйду и я… – он смолк.
– Но… – Эйдан прочистил горло. – Но Карл Великий правил франками лет двести тому назад. Я снова прошу меня простить, но сколько же тебе тогда лет?
Гримнир пожал плечами.
– А сколько тебе?
Эйдан склонил голову, залившись краской.
– Я… Не знаю точно. Монахи Гластонбери говорят, меня оставили на пороге в снежный день Йоля. Я точно живу на свете больше двадцати лет. Может быть, и дольше.
– Подкидыш, значит? – Гримнир перевел мрачный взгляд на Ньяла. – А ты, дан Христа ?
– Мне едва ли больше пятидесяти.
– Сопляки, оба, – ноздри Гримнира раздулись. – Свой первый вздох я сделал на Оркхауге, в Скандинавских горах, и было это в последние дни Мира Фроди, – его губы изогнулись в свирепой усмешке, обнажив острые зубы. – Мое рождение стало знамением распрей и войн!
– Невозможно! – воскликнул Эйдан. – Наш хозяин принимает нас за дураков, брат. Мир Фроди продолжался, лишь пока Христос-Спаситель ходил по земле. Это значило бы, что нашему другу не меньше тысячи лет! – Эйдан думал, что могучий дан станет спорить, может, насмехаться. Но Ньял промолчал. По его бородатому лицу не скользнуло и тени сомнения. – Ты ему веришь?
Гримнир подался вперед, в его глазах зажегся опасный огонек.
– Ты назвал меня лжецом?
– Лжецом? – быстро повторил Эйдан и вскинул руки, стараясь смирить гнев Гримнира. – Нет. Этого я сказать не хотел. Просто… чтобы поверить, что тебе тысяча лет, мне придется признать, что ты не такой, как другие люди, и ведешь свой род не от благословенного Адама. Что ты совершенно на нас не похож. Только Христос бессмертен.
– Люди , говоришь? – усмехнулся Гримнир. И расслабился, словно разжатая пружина. – Верь, чему хочешь, маленький подкидыш. Мне все равно. Есть у вас еще та кошачья моча, которую вы зовете медовухой?
Эйдан протянул ему почти пустую флягу, Гримнир осушил ее полностью. Ньял прислонился к стене и прикрыл глаза, продолжая крепко сжимать топор – пусть этой ночью их охраняли законы гостеприимства, но он хотел чувствовать себя так же спокойно, как под крышей родного дома. Эйдан понизил голос.
– Мы идем в Роскилле и там проведем отпущенное нам до конца света время. Будем нести слово Господа и Спасителя нашего, Иисуса Христа, заблудшим душам, которые до сих пор молятся языческим богам. Это твой дом? – Эйдан кивком указал на пещеру.
Гримнир смотрел на огонь, словно читая будущее в его языках.
– На эту зиму. Я иду на юг от Сконе, ищу старого врага – слизняка, задолжавшего мне вергельд.
Его слова достигли ушей почти уже заснувшего Ньяла. Он открыл один глаз.
– И сказал Господь: «Мне отмщение, и аз воздам».
Волчье лицо Гримнира превратилось в гневную маску. Он ощерился и презрительно прорычал:
– Пусть ваш жалкий божок даже не пытается тянуть руки к чужой добыче. Особенно к этой. Мерзкий выродок зовет себя Бьярки. Бьярки Полудан! Чтоб ему Змей кишки в узел завязал! Прячется от меня – но я его найду. А когда найду… Nár!  Грязный клятвопреступник заплатит.
– Бьярки Полудан, да?
Гримнир поморгал.
– Ты о нем слышал?
Ньял уселся удобнее.
– Больше скажу – я с ним знаком. Тот еще подонок, и слишком хитрый к тому же. Прежде чем вверить жизнь Богу, я ходил по китовому пути с сыном Олафа Трюггва. И с Бьярки.
Ньял рассказал Гримниру о набегах, в которых ему довелось участвовать под предводительством Олафа – того самого, который правил теперь Норвегией. Многие годы Ньял Рыжий резал людей, грабил и торговал в землях от Фризии до Гебридских островов и побережья английского Уэссекса, где предал богатый Вэрхэм огню, а его повелителя принца Эотреда – мечу. Эйдан слышал, что этот Бьярки сражался плечом к плечу с Ньялом и покинул викингов лишь на Корнуолльских островах Силли.
– Там-то Олаф отринул старую веру и принял христианство, – сказал Ньял. – А Бьярки считал себя нашим годи , жрецом, и Олафу он этого не простил. Они давали клятву Одину. Бьярки считал, что Олаф нарушил ее, когда присягнул Вседержителю. Мы все пытались их помирить – но от резких слов недалеко до резких ударов. Однажды в предрассветный час Бьярки напал на Олафа и тяжело его ранил. Мы не успели его остановить, и он каким-то чудом сбежал, прихватив еще несколько человек. Было это… – дан быстро посчитал на пальцах, – четыре года или, может быть, пять лет назад. С тех пор его на Севере не видели; король Олаф затаил обиду, – Ньял зевнул. – В прошлом году, после резни в Эксетере, я оставил китовый путь и тоже принял христианство. Насколько я знаю, Бьярки до сих пор бороздит воды у английских берегов где-то между севером Корнуолла и устьем Темзы.
– Грабит, да? – Гримнир сплюнул в костер. – Я его найду.
Взгляд его красных глаз впился в Эйдана.
– Ты из Англии. Ты лучше меня знаешь их обычаи и язык. Ты пойдешь со мной.
При мысли о возвращении на родину Эйдан напрягся, он поднял на Гримнира голубые глаза холоднее инея.
– Скорее еврей сядет на трон Святого Петра, чем я вновь ступлю на английскую землю. Может быть, ты отыщешь себе проводника в Роскилле.
Гримнир скрипнул зубами и растянул в усмешке губы.
– Роскилле? Пф! 
– Тогда благослови Господь твой путь, – произнес Эйдан. Он взглянул на задремавшего Ньяла. – Уже ночь. Нам завтра рано подниматься в дорогу. Спасибо тебе за твое гостеприимство.
Гримнир заворчал, закутался плотнее в волчий плащ и повернулся спиной к огню. Эйдан пожал плечами, скормил пламени еще одну вязанку сухих веток и вытянулся, подложив руку под голову. Через несколько минут он уже провалился в сон, и к храпу огромного дана добавилось его мерное дыхание.
Когда оба уснули, скрелинг  поднял голову. Он взглянул на Эйдана и Ньяла, потом поднялся ко входу в пещеру, где рвался и бил копытом осел. Гримнир кивнул самому себе. Спустившись, он еще побуравил жестоким взглядом видневшееся в трещине усыпанное звездами небо и глубоко задышал, притворяясь, что спит.

Глава 3

Звук скребущих по камню железных когтей будит Эйдана. Он неподвижно лежит в темноте; тусклый свет, пробивающийся в сердце пещеры, сер и холоден. Эйдан вновь слышит, как что-то тяжелое с трудом волочется по земле, и приподнимает голову. Неясная в сумраке фигура движется вглубь пещеры. Кривая, мрачная, цепляющаяся черными когтями за камни в поисках опоры. Гнилостная вонь опережает ее, как легкий ветерок – бурю. Не смея вздохнуть, Эйдан наблюдает сквозь полуопущенные веки, как фигура выползает на свет – невероятное существо, подобных которому не должно быть на свете: шишковатые конечности и раздутый живот, из спутанной бороды, всей в колючках боярышника и ежевики, выглядывают клыки; в глазах его нет жизни, они пустые, жестокие. Они прошивают Эйдана насквозь. 
– Тебе не спрятаться, – шипит существо знакомым голосом. Голосом ненавистного человека из Эксетера, человека, который уже больше года как мертв. Годвин. – Тебе не спрятаться, моя милая шлюшка. Иди ко мне. 
Пальцы с крепкими когтями тянутся к лодыжке Эйдана, и он кричит… 
Юноша резко выдохнул и проснулся.
– О Боже! – то ли позвал, то ли взмолился он. Лежа теперь с широко распахнутыми глазами, он думал о преследовавшем его кошмаре.
Эйдан сел на ледяном полу пещеры. От его дыхания в воздухе шел пар, сквозь трещину в потолке пробивался и играл на поверхности озерца свет утреннего солнца. Болела спина, лодыжка все еще горела в том месте, где до нее дотронулось чудовище из кошмара. Юноша провел рукой по коротким медным волосам. От костра остались одни лишь тлеющие угли. По другую сторону все еще тихо похрапывал под одеялом Ньял. Эйдан поборол желание закутаться в свое и тоже подремать еще хотя бы час. Уже точно было время вставать. Он потянулся, повернулся… и увидел, как из тени на него смотрит Гримнир. Невероятное существо, подобных которому не должно быть на свете,  – он вытащил сакс и водил по испещренному рунами металлу точильным камнем.
– Давно рассвело? – пробормотал Эйдан.
Гримнир провел камнем вдоль лезвия меча, медленно, с отчетливым скрежетом – словно звук скребущих по камню железных когтей;  когда нечеловеческие глаза остановились на Эйдане, юноша почувствовал, как встают дыбом волосы на затылке. Вчерашние узы добрососедства исчезли. Теперь во взгляде Гримнира царила необъятная ненависть.
– Час назад, – прошипел он. – Может, меньше.
Эйдан нервно фыркнул.
– Вот мы лежебоки! Я разведу огонь и приготовлю нам завтрак, разбужу Ньяла. Горячая еда…
– Лучше сначала поймай своего осла, – Гримнир указал острием сакса на выход. Осел исчез. – Он перегрыз веревку и понесся на дорогу.
Эйдан ударил себя по лбу.
– Боже милосердный! Эта животина меня в могилу сведет! – он вскочил и побежал по ступеням. Тут ему в голову пришла нехорошая мысль, он остановился. – Ты что, не мог его остановить?
– Мог, – пожал плечами Гримнир.
– Так почему же, Бога ради, не остановил?
Скрелинг  улыбнулся; на его лице отразилось веселье – недоброе, коварное. Эйдану показалось, что он решил зло пошутить над путниками.
– Болтай, болтай, маленький тупица. Твой осел вперед тебя в Роскилле прискачет.
Он рассмеялся и вновь вернулся к своему саксу; Эйдан проглотил ответные слова и поспешил к выходу из пещеры. Не обратив внимания на длину оставшейся привязи, он протиснулся сквозь стену боярышника к холодному утреннему свету.

Глава 4

Гримнир слышал, как он подзывает осла; когда сопливый дурак спустился с холма на дорогу, его голос затих. Тогда Гримнир в последний раз провел камнем по лезвию и поднялся; он вытер клинок о ткань килта, убрал его в ножны и смерил спящего Ньяла взглядом, от которого и молоко бы скисло.
Он подошел ближе и пнул дана по ноге.
– Эй, жалкий ты лентяй. Поднимайся! У меня есть к тебе дело. – Ньял невнятно выругался. Гримнир пнул его снова. – Вставай, чтоб тебя.
– Чтоб тебе пусто было, скрелинг!  – пробормотал Ньял. – Еще раз меня тронешь – я откручу твою рябую башку!
– Ну попробуй, толстозадый христовер. Вставай, ничтожество!
Ньял с усилием сел, он потер глаза, огляделся. И вдруг замер.
– Где Эйдан?
Гримнир рассмеялся – словно кто-то скинул в могилу несколько камней.
– Я отослал твою шлюшку подальше. А ты хитрый ублюдок. Очень умно – отрезал ей волосы, и заставляешь ее таскаться в одежке бедного сына Христа. Ты почти меня провел. Куда вы на самом деле идете? Везешь ее на Восточный рынок рабов или к себе домой? Она хоть знает, что ты для нее припас?
– Ты умом повредился, – ответил Ньял. Он встал, прошел, толкнув Гримнира плечом, к озерцу и присел, чтобы умыть ледяной водой лицо. – Эйдан – добрый христианин, который скоро вступит в орден Святого Бенедикта, и идем мы в Роскилле, как он и сказал.
– Лжец! У нее идет кровь. Сейчас ее время месяца. Я чую ее запах, – Гримнир почти урчал. – Подойди, у меня много доброго серебра. Я выкуплю ее у тебя.
Ньял выпрямился. Его намокшая борода торчала сосульками. В его глазах разгорелся праведный гнев, он подошел к Гримниру и навис над ним. Но тот не струсил.
– Нечестивый негодяй! Богопротивный кусок грязи! Она дитя Господне, а не рабыня на рынке! Она…
– Она?  – прошипел Гримнир.
Ньял отбросил попытки скрыть правду.
– Эйдан была  женщиной. Женщиной , да! Мы с ней идем в Роскилле. И как только она туда попадет, то станет всеми силами служить Церкви – и на этом конец! Такова воля Господа!
– И что с ней сделают, когда раскроют ее маленький секрет, а?
– Не твоего ума дело!
– А что сделаешь ты , дан Христа? Вот в чем вопрос… Возьмешься ли ты за топор, когда они придут по ее душу? А они придут, ты сам это знаешь. Я чую твой страх за нее. Он подтачивает твою веру, мерзкий клятвопреступник. Покайся своему Распятому Богу и отдай девчонку мне. Я о ней позабочусь.
– Захлопни пасть, мерзкий ядовитый змей! – заорал Ньял. Лишь древние узы гостеприимства удерживали его от того, чтобы сжать руки на глотке Гримнира. – Возвращайся во тьму и молись своим вонючим богам, чтобы в следующую нашу встречу я не раскроил топором твой жалкий череп! Она под моей опекой, и я сделаю все, чтобы ее защитить! Я лучше умру, чем позволю ей навредить! – он оттеснил Гримнира плечом.
– Да будет так! – усмехнулся тот.
Быстрый, словно змей, он накинулся на дана и пнул его под левое колено; нога подогнулась. Удар подкосил Ньяла. Прежде чем он успел подняться – прежде чем успел понять, что происходит, – на его спину, прямо между лопаток, обрушился еще один удар. Ньял упал лицом на камни. Воздух с шумом вышел из легких.
Дан хватал ртом воздух. Он попытался вдохнуть, подняться, дать отпор. Гримнир ему этого не позволил. Не прикоснувшись к саксу, он прыгнул на Ньяла, оседлал его широкую спину и вдавил его голову в каменный пол пещеры. Хрустнули хрящи, из разбитого носа хлынула кровь. Не видя ничего сквозь слезы и рыча от ярости, Ньял забился, словно раненый зверь, и вскинулся. Вцепился в Гримнира. Если бы он только мог дотянуться…
Но Гримнир был безжалостен. Он крепко держался на спине Ньяла и наносил по его голове удар за ударом. Ньял выгнулся. Он сделал еще одну попытку подняться, по его разбитым губам потекла кровавая пена. Грубый кулак Гримнира опустился еще раз, раскроив бровь и попав по уязвимому мягкому виску. Колени Ньяла подломились, дав Гримниру преимущество в силе и весе. На горле Ньяла сомкнулась железная хватка, заглушая последний мучительный вопль.

Глава 5

После прошедшей бури в Зеландии наступило пронзительно ясное утро. Женщина, называвшая себя Эйданом, – а это действительно была женщина, мастерски скрывавшаяся под личиной розовощекого юноши, – приложила ладони ко лбу козырьком и посмотрела назад, на дорогу, по которой шла сюда вчера. Она представила себе волны, бьющие о берега Тюленьего рифа, где они сошли с корабля, плывущего на Борнхольм, остров в Балтийском море. Впереди, за кустарниками и деревьями, сверкали синие фьорды, пронзающие насквозь сердце Зеландии, а южнее, слева от девушки, на несколько сотен футов вперед тянулись холмы, за ними – лесистая низина. Над горизонтом поднимались клубы дыма – там лежали обжитые людьми земли, стояли деревни.
Дул чересчур холодный для этого времени года ветер, и девушка дрожала, несмотря на яркий солнечный свет; она кое-как спустилась по склону холма к изрезанной колеями дороге. Оставленные вчерашним дождем лужи еще не высохли и покрылись по краям кромкой льда. Девушка обнаружила в грязи свежие следы копыт и поняла, что осел, по милости Божьей, не успел убежать далеко.
Животное стояло на опушке леса, запутавшись поводьями в терновнике. Когда девушка подошла, осел дернул ушами и прижал их к голове. Он был напряжен. Испуган. Тихим голосом она начала успокаивать его, словно дитя, вместо того чтобы обрушить на голову упрямой скотины громы и молнии небесной кары, которую та заслужила. Ей удалось взяться за недоуздок. Высвободив веревку из плена терновника, она заметила нечто странное. Края пеньки не выглядели погрызенными – скорее перерезанными. Как и ремень, которым вчера стреножили осла.
Девушка сразу заподозрила в проделке Гримнира. Она вспомнила, как он сидел и с самодовольным видом точил сакс. Но зачем? Зачем он пытался отогнать их осла? Совершенно непонятно…
И вдруг она услышала сквозь порывы пронизывающего ветра отчаянный крик, словно рычание раненого зверя.
Норовистый осел испуганно дернул веревку и вырвался. Девушка покачнулась и, не устояв, упала коленями на покрытую инеем тропинку. В ладони впились камни. Осел унесся куда-то в направлении Роскилле. Еще один крик оборвался на высокой ноте, и взгляд девушки метнулся ко входу в пещеру; она узнала того, кто кричал, и побледнела.
– Боже милосердный, – прошептала она.
С трудом поднявшись на ноги, девушка побежала вверх по склону и нырнула в заросли боярышника.
– Ньял?
Глаза не сразу привыкли к темноте. Она спускалась по ступеням на ощупь, держась одной рукой за стену.
– Ньял!
Но от увиденного во мраке у озерца она начала хватать ртом воздух. Гримнир сидел на спине Ньяла, сомкнув пальцы у него на горле и по капле выжимая из него жизнь. На лице скрелинга  застыло ликование дикаря.
– Господь Всемогущий! Нет!
Но едва ступив на дно пещеры, она уже поняла, что опоздала. Крепкие руки Гримнира дрожали и сжимались, он впечатал Ньяла лицом в землю и вскочил на ноги. Схватил Ньяла за плечо, перевернул его на спину. Девушка, называвшая себя Эйданом, громко вскрикнула при виде окровавленного лица, сломанного носа и заплывшего глаза дана. Еще больший ужас вызвал у нее раздувшийся, как у висельника, язык и остекленевший взгляд выпученных глаз. Девушка кричала, потому что уже поняла: Ньял погиб.
Гримнир вскинул голову и издал ужасающий победный клич – нечестивый злорадный вопль убийцы. Когда эхо омерзительного звука стихло, взгляд сверкающих красных глаз уперся в девушку.
– Подкидыш, – прошипел он.
Ноги задрожали и подломились. Зачем бежать? Куда ей идти? Кто защитит ее от чудовища, если это не удалось даже свирепому Ньялу? «Веруй в Господа»,  – шепнул внутренний голос. – «Веруй во Всевышнего».  И девушка, стоя на коленях, осенила себя крестом и склонила голову.
– Я… я пшеница Божия: пусть измелют меня з-зубы зверей… Я иду вслед за Господом, Сыном истинного Бога Иисусом Христом. Ж-желаю умереть во славу Х-христа…
Гримнир за пару шагов преодолел расстояние между ними; девушка пискнула, когда он схватил ее за шею и с силой прижал к стене. Пальцы на горле не дали ей вскрикнуть, перед глазами заплясали огни.
– Вам, христоверам, так не терпится скорее помереть. Окажи своего любимому Распятому Богу услугу и встреть смерть на ногах. Пусть ублюдок отработает свой хлеб!
Свободной рукой Гримнир залез ей под одежду. Она попыталась вывернуться, отбиваясь и царапаясь. Когда пальцы коснулись ее естества, ей стало дурно. Но этим все и закончилось. Гримнир убрал ладонь и поднес к глазам пальцы. Они были влажные от крови. Ее лунной крови.
– Думаю, мы друг друга поняли, – рыкнул Гримнир, нарисовав испачканным пальцем Око у нее на лбу. – Я знаю, кто ты. Я поставил на тебе ту же метку, что и на этой пещере, маленькая тупица. Я убил твоего покровителя. Теперь ты моя. Так как тебя зовут? По-настоящему.
– Эт-тайн. Меня зовут Этайн.
Гримнир кивнул и отпустил ее; девушка сползла на холодный пол, утирая лоб и всхлипывая, а он подошел к корзинам и начал копаться в их с Ньялом вещах, словно в военных трофеях. Он отложил в сторону еду, сунул за пазуху несколько монеток, завернутых в старую рубаху Ньяла, и, сломав их резной крест, отправил его к хворосту. Свитки и книги он небрежно откинул, распотрошил связку отличного пергамента, который они несли в дар отцу Гуннару из Роскилле, зато осторожно положил рядом с едой два маленьких глиняных сосуда с чернилами.
Этайн перестала плакать. Ты не какой-то жертвенный баран, ты слуга Господа! Поднимайся!  – сказала она себе. Стиснув зубы, она поднялась на подгибающиеся ноги и, пошатываясь, подошла к Ньялу. Упала рядом с ним на колени. По ее щекам против воли вновь побежали слезы. После резни в Эксетере он был ее хозяином, потом стал ей защитником – и, наконец, братом во Христе. А когда по ночам ей было невыносимо тошно от тяжести своих грехов, то Ньял становился для нее и отцом, которого у нее никогда не было: он обнимал ее, утешал, напевал ей, словно ребенку. Этайн закрыла ему глаза, сложила руки вдоль тела.
– Отец наш Небесный, – прошептала она, перекрестившись, – по воле Твоей приходим мы в мир. Провидение Твое ведет нас по жизни нашей, и волею Твоей мы обратимся в прах.
– Почему ты рыдаешь над этой свиньей, подкидыш? Он что, не сидит теперь по правую руку от вашего Распятого Бога? Ха! Вот услужил я этому клятвопреступнику!
– Он не нарушал своих клятв! – возразила она. – В отличие от тебя! Ты оказал нам гостеприимство, а сам убил Ньяла, когда тебе захотелось! Тебя проклянут и мой бог, и твои боги!
– Гостеприимство закончилось, когда взошло солнце, – ответил Гримнир, пнув пустые теперь корзины. – И думаю, что когда твой приятель родился, его идиот папаша посвятил его жизнь службе тирану Одину – скорее всего, он даже принес эту клятву вновь, когда плавал с этим глупцом Олафом. Что стало с той клятвой, когда он принял твоего Белого Христа?
– Нельзя нарушить клятву, данную ложным богам!
– Ложным, говоришь? Уверена в этом? – он повернулся на пятках, широко разведя руки. Костяные диски и серебряные бусины в его волосах звонко застучали. Гримнир задрал голову и крикнул в небо:
– Я убил твоего слугу, приколоченный к столбу ублюдок! Где же твоя быстрая и ужасная месть? Вот он я! Боишься меня? – Эхо его вызова стихло в вышине. – Ха! Так я и думал.
Этайн поднялась и сжала кулаки. В голубых глазах застыл смертельный холод.
– А что насчет твоего драгоценного Одина? Где он? Он не станет защищать свое имя? Не поразит…
В это же мгновение Гримнир ударил ее по губам; девушка покачнулась и упала бы, но он не убрал руки и подтащил ее к себе за подбородок – достаточно близко, чтобы почуять его зловонное дыхание. Взгляд красных глаз встретился с голубыми.
– Вот видишь. Можно сколько угодно оскорблять Распятого Бога. Но тронь богов Севера, и их месть обрушится мгновенно, маленькая тупица!
Он оттолкнул Этайн; она снова чуть не упала, но сумела устоять. Гримнир исчез в темноте пещеры, однако очень скоро вернулся, неся с собой свое добро: сумку из почерневшей от времени кожи, увешанную всевозможными амулетами. Там были нити волчьих и медвежьих зубов, костяшки человеческих пальцев с вырезанными на них рунами, рыжие и светлые скальпы со свисающими полосками кожи. Сверху красовалось нарисованное Око, но под ним была печать: выцветшая бычья голова и латинские буквы. LEGIO XIX.
Этайн наблюдала, как он раскладывает в сумке их с Ньялом вещи, закрепляет топор Ньяла привязанными к ней ремнями. Он работал быстро. Закончив, он опустился на колени и уставился на Этайн тяжелым взглядом. Она почти видела, как под этим звериным черепом перекатываются мысли.
– Теперь ты меня убьешь? – помолчав, спросила девушка. – Или решил продать меня язычникам?
– Ты из Англии, – ответил он, поднимаясь.
Она предугадала его слова.
– Я не пойду с тобой. Мне нужно… нужно похоронить Ньяла и продолжить свой путь. – Этайн снова присела у тела Ньяла, будто надеясь, что он защитит ее, как делал это всегда. – Нас… Нас ждут в Роскилле.
Гримнир положил руку на потертую рукоять сакса.
– А ты все делаешь по правилам, да? Забудь об этом. Сейчас вопрос в том, пойдешь ты сама или мне связать тебя, как свинью, прежде чем тащить в Англию.
Этайн опустила голову для молитвы и прикрыла глаза. Какая участь ее ждет? Вернуться на ненавистную землю такой же пленницей, какой она была, когда ее покидала, – или даже хуже? Она молила Бога подать ей знак, но слышала лишь, как Гримнир нетерпеливо постукивал черным ногтем по головке рукояти.
– Ну так что?
Этайн наконец открыла глаза.
– Я пойду по своей воле, если ты поможешь мне похоронить Ньяла.
Гримнир перевел взгляд на труп и обратно.
– Дай слово. Поклянись своим Распятым Богом.
– Клянусь.
Прежде, чем она успела опомниться, Гримнир преодолел расстояние между ними и схватил ее за медные волосы. Он вздернул ее на ноги, с силой оттянул голову назад. От такой жестокости девушка ахнула.
– Нарушишь клятву, – прошипел Гримнир, – и я своими руками восстановлю справедливость за твоего жалкого Христа так же легко, как и за Одина. Поняла?
Этайн кивнула. Она вдруг осознала, что молится о наступлении конца света…

Глава 6

Этайн ошибалась, когда думала, что Гримнир выйдет из пещеры, выкопает в промерзлой земле могилу и поможет ей опустить туда Ньяла. Вместо этого он отцепил от сумы топор и в считанные минуты повалил мертвое дерево. Он легко рубил ветви и рассекал шишковатый ствол ударами, которыми можно было расщепить и окованный железом щит. Этайн смотрела с недоумением. А потом поняла. Перед глазами встал погребальный костер, и Ньял, горящий на нем, словно его предки-язычники. Гримнир собирался его сжечь! 
– Нет! – крикнула она. – Его нужно похоронить! Похоронить в земле, целым и невредимым! Лицом к востоку, чтобы в Судный день он смотрел на восходящее солнце и приветствовал сошедшего на землю Христа!
Гримнир замер. Сплюнул. На мгновение показалось, что он начнет спорить, но он лишь поднял голову и огляделся. Кажется, он остался доволен увиденным. Кивнул ей.
– Тогда уложи его как положено, – сказал он, махнув рукой. – Надо прихорошить его к приходу вашего Распятого Бога.
Он вонзил топор в дерево и присел на пень.
Этайн нахмурилась, но подошла к раскиданным Гримниром вещам и кое-что забрала: его одеяло, флягу воды, два добротных холстяных полотна, в которые был завернут порванный теперь пергамент, тонкую Библию в потрепанном кожаном переплете – неполное Евангелие от Святого Иоанна, по которому она учила Ньяла читать, – и сломанный резной крест. Увидев эти кусочки дерева, она не удержалась и всхлипнула. Ньял так гордился своей работой. Невозможно было без слез смотреть на обломки его творения.
Она положила вещи около тела друга. Оно все еще было теплым, конечности податливо гнулись, когда Этайн распрямляла ноги и укладывала руки по бокам. Она положила его голову прямо. Намочила один кусок холстины и отерла как могла кровь с лица. Затем накрыла вторым куском его гордое лицо. Накинув на него одеяло, Этайн положила Ньялу на грудь Евангелие и куски разбитого креста.
– Восток в той стороне, – буркнул Гримнир, указывая вглубь пещеры.
– Его нужно похоронить в земле, лицом к востоку, – отрезала Этайн. – Надо отыскать поблизости мягкую землю, может, ближе к пескам у фьорда.
Гримнир поднялся и подошел к телу Ньяла. Этайн подвинулась, и он, нагнувшись, схватился за лодыжки дана, развернул его так, чтобы тот лежал ногами на восток.
– Он уже в земле, – бросил Гримнир. – Нет смысла таскать эту тушу по всей округе. Собирай вещи, и пошли. Ты и так уже потратила уйму времени.
– Ты хочешь его так бросить? Ах ты, подлая тварь! Ты пообещал, что поможешь мне его похоронить!
– Да. Мы и похоронили – в гробнице, достойной короля.
– Гробнице? Это не гробница, это просто…
– Сказал гробница, значит, гробница, – оборвал ее Гримнир. – Если не нравится, то давай просто сожжем никчемного ублюдка! Выбирай!
Но выбирать здесь было не из чего. Этайн это понимала и предполагала, что и скрелинг  тоже знает. Сжечь человека – все равно, что предать его анафеме. Как бедный Ньял восстанет из мертвых и соединится со своей душой в Судный день, если у него не будет тела? Нет, эта дикая пещера должна стать ему усыпальницей; такой же скромной усыпальницей, как у самого Спасителя. Этайн вздохнула. Она присела у тела Ньяла и вновь аккуратно выпрямила его конечности. Затем нагнулась и поцеловала его лоб сквозь холстяное полотно.
– Наше путешествие окончено, добрый друг, – прошептала она. – Ступай с Богом, и да пребудет твоя душа в Его Царствии вечно.
Но стоило ей подняться, и случилось кое-что странное. Это вселило в девушку надежду, но и напугало не меньше: Ньял тихо застонал. Девушка застыла; она мельком оглянулась через плечо, проверяя, не услышал ли этот стон ее тюремщик. Но Гримнир снова деловито копался в остатках их вещей. Он взял на себя труд забрать и положить в мешок кое-какие вещи, принадлежавшие, по его мнению, Этайн. Девушка быстро повернулась к Ньялу. Немного поколебавшись, она положила дрожащую руку ему на грудь, словно благословляя.
Под клетью ребер слышалось слабое биение сердца.
Этайн отдернула ладонь, будто обожглась.
– Боже милостивый, – пробормотала она, не зная, что теперь делать. Она была уверена лишь в одном: если Гримнир приблизится и догадается, что Ньял еще жив, то добьет его. Но если не заняться его ранами, то он, наверное, все равно умрет. Мучительные мгновения, казалось, обернулись часами, пока Этайн пыталась угадать, чего хочет от нее Господь. Но его воля проявила себя через скрелинга .
– Поднимайся! – резко потребовал он. – Ты и так просидела слишком долго. Мы впустую тратим день.
И вдруг Этайн ясно поняла, как ей поступить. Нужно вверить Ньяла в руки Господа и идти за Гримниром. Если она останется, они могут погибнуть оба. А если пойдет, то шанс выжить будет хотя бы у одного. Она кивнула. Еще раз склонившись к Ньялу, девушка прошептала:
– Найди меня, Ньял Рыжий, сын Хьялмара, убийца принца Эотреда из Вэрхэма, Бич Эксетера. Найди меня, если того хочет Бог, – она вновь поцеловала его в лоб, поднялась и повернулась к Гримниру. – Я готова.
Он кинул ей сумку с ее вещами, взвалил на спину свою и кивнул на выход из пещеры.
– Сначала ты.
Молясь про себя Господу, Этайн протиснулась мимо него и начала карабкаться по ступеням, предоставив Ньяла его судьбе.
«А меня – моей» , – подумала она, бросив взгляд на распростертую внизу фигуру. – «Если Богу будет угодно, он сведет нас вновь». 

Глава 7

Выйдя из пещеры, они пошли по тропе на юг. Она вилась и уходила правее, взрезала низкие холмы, забираясь иногда на крутые склоны окаймленной сверкающим фьордом долины. Тропа пролегала по кромке леса; слева раскинулись холмы: на их вершинах стояли под холодным синим небом открытые всем ветрам выжженные развалины когда-то устрашающего длинного дома викингов. Вскоре дорога резко ушла вниз, под сень деревьев, и в воздухе закружились на ветру золотые и бурые листья.
Тут они сошли с резко повернувшей направо тропы, и Гринмир повел их верхами, избегая поселений и обходя стороной поля, на которых зрел последний в этом году урожай. Иногда он начинал шагать с немилосердной скоростью, и Этайн почти переходила на бег; а иногда они пригибались, словно пробирающиеся в стан врага лазутчики. В такие моменты Гримнир принюхивался и чуть ли не вжимался носом в землю. Около полудня Этайн заметила, что он оживленно беседует со скрюченным деревом – ругаясь на грубом наречии, на котором, наверное, говорили меж собой скрелинги. 
– Твой Распятый Бог их заразил, – сказал он, с отвращением сплюнув.
– Кого заразил? Деревья?
Гримнир смерил ее тяжелым взглядом.
– Landvættir,  духов леса, маленькая тупица! Проклятые христоверы! Разносите повсюду свою грязь, словно чума; втыкаете везде свои мерзкие колья, которые вы зовете крестами, а потом из земли вытекает весь сейд.
– Сейд – это магия, да? – Этайн почувствовала, как разгорается вновь огонь внутри. – А вся магия от лукавого. Так что земля, избавленная от власти магии и от нечистых духов, которые живут на ней, как твои landvættir, – это земля, угодная Богу. Ибо мерзок пред Господом всякий, делающий это, и за сии-то мерзости Господь Бог твой изгоняет их. 
– Когда твой Бог – полудурок, который рубит сук, на котором сидит, – ответил Гримнир и пихнул Этайн в спину. – Шевелись! Не трать драгоценное время.
К концу дня ветер пригнал с запада облака; и хотя его дуновение совсем ослабло, стало даже холоднее прежнего. Этайн уже спотыкалась от усталости, когда они вышли из леса на скалистый берег, в бухту, надежно скрытую у подножия фьорда: гладь широкого озера под лучами заходящего солнца горела, как расплавленная медь. Высокая стена сосен, пихт и дубов с алыми кронами вздымалась почти у кромки воды. Дальше по берегу, там, куда не доставала приливная волна, стояло несколько деревянных построек – селение, центральный зал в окружении восьми домов. Дрожало пламя огня, над крышами вился дымок. На краю деревни Этайн увидела с полдюжины привязанных на ночь рыбацких лодок.
– Южнее взяли, – услышала она бормотание Гримнира. Долгое время он просидел в очень странной позе – на корточках, прижимая колени к подбородку.
Сначала она смотрела на деревню, а потом перевела взгляд на дальний восточный берег – над горизонтом повисла фиолетовая дымка тумана.
Этайн не могла сказать, что замышляет Гримнир. Если он хочет отплыть из Зеландии в Англию – что в это время года было бы безумием, – то нужно идти к западному побережью и искать корабль, который увезет их по Каттегату в Ютландию. Если следовать по пути, который выбрали они с Ньялом, когда жили на востоке, то Гримниру придется отплыть из Рибе к землям франков, а оттуда – по Бретонскому морю к Восточной Англии или Уэссексу. Но пока что Гримнир выбирал дороги, которые уводили их прочь от побережья.
Когда сквозь сгущавшиеся на небе тучи прорвался свет первых вечерних звезд, Гримнир наконец зашевелился. Он схватил запястье Этайн и притянул ее к себе, второй рукой вытаскивая из сумки моток плетеной кожаной веревки.
– Слушай и запоминай, – он говорил тихо, но в голосе сквозила угроза. – Мы спустимся в эту вонючую дыру и добудем себе лодку. Вон ту, крайнюю. Ту, что дальше всех от их жалких домишек. Пойдем быстро и тихо, и если Коварный пошлет нам удачу, то эти вонючие рыболовы опомнятся только к утру.
Он быстрым движением обмотал вокруг ее правого запястья веревку и завязал ее тугим узлом. Она задохнулась от боли и вцепилась в веревку.
– Что ты делаешь?
– Я что, похож на дурака? Ты себе думаешь: «Ха! Вот и мой шанс от него избавиться! Шанс сбежать!» Только попробуй, только посмей привлечь к нам внимание, и я обещаю: с твоей жалкой головенки ни волоса не упадет, но я вырежу всех до последнего, всех мужчин, женщин и детей, что найду. Лишь пискни, и я распотрошу их живьем, сварю из их костей похлебку и сошью себе из их кожи плащ. Думаешь, я вру?
Этайн, широко распахнув глаза, потрясла головой.
Гримнир ощерился.
– Отлично. Ты не так глупа, как мне казалось. Держись ближе и смотри, куда идешь: если упадешь, я тебя волоком по гальке потащу. Поняла? Запомни, что я сказал.
Гримнир поднялся и набросил за спину сумку; Этайн тоже встала на ноги, прижала к груди маленький узелок с вещами. И они пошли. Гримнир двигался быстро и низко к земле, словно волк; девушка старалась от него не отставать. Под ногами мелькала галька. Веревка меж ними натянулась и тянула запястье, выкручивала его так, что казалось, оно сломается. Девушка вцепилась в веревку, ослабляя напряжение, и вверила себя в руки Господа. Каким-то чудом она не упала. Когда они достигли каменистого берега, она тяжело дышала и старалась как можно тише хватать ртом воздух. Гримнир даже не запыхался. Он остановился, присел в тени валуна. Они были в двадцати ярдах от лодок.
Этайн удивило, что он замер; почему не поспешить прямо к ним? Но она не решилась озвучить вопрос из страха, что кто-нибудь может ее услышать. Сколько в этой деревне детей?  Через мгновение она поняла, в чем была причина: около лодок прогуливался седобородый дан, похлопывая каждую по бортам, словно перед ним стояли породистые жеребцы. Он был одет в мешковатые штаны и рубаху цвета лососевого мяса, с вышивкой на вороте и рукавах; лысеющую макушку согревал шерстяной колпак. Ноздри Гримнира раздулись, он ощерился. Выпустил из руки веревку и достал из ножен сакс.
Дан остановился у последней лодки – девятифутового скифа с уключинами и высоким носом. Он стоял, сунув руки за пояс и задрав голову, и наблюдал, как облака затягивают сверкающий купол небес. От его дыхания в холодный воздух поднимались облачка пара. Вскоре он медленно повернулся и той же дорогой пошел назад.
Этайн не услышала, как исчез Гримнир: она заметила, что его нет рядом, лишь когда обернулась, непонимающе подняв бровь. Только тогда она увидела, как по гальке, прижавшись к земле, бесшумно крадется черная тень и мерцает, словно звездный луч, сакс. Этайн прижала ладонь к губам, но не посмела даже пискнуть. Предчувствуя участь старого дана, она взмолилась Богу о его душе…
– Afi!  – крикнул кто-то детским голоском. У самой дальней лодки в ряду показался лохматый мальчишка: он несся вперед, размахивая деревянным мечом. Гримнир замер; ребенок вдруг резко остановился, и Этайн до крови прикусила язык. Старый дан протянул руки к внуку. Но мальчик побледнел, будто увидел призрака. Он бросил меч и с оглушительным криком помчался обратно в деревню. Озадаченный старик обернулся посмотреть, что же напугало мальчика…
…Но на берегу никого не было.
Этайн выдохнула в ладонь, благодаря про себя Бога, что Гримнир спрятался за бортом лодки, где его было не разглядеть. Он все еще был готов к драке. Старый дан покачал головой и ринулся вслед за внуком, чтобы тот не поднял на уши всю деревню.
Гримнир сидел неподвижно, пока тот не добрался до крайнего дома, а после все с той же злобой махнул Этайн рукой и уперся плечом в киль лодки. Дерево заскребло о камень: Гримнир толкал судно к спокойным водам бухты.
Этайн подхватила его сумку и кинулась к нему.
– Имир поглоти этого визгливого крысеныша! – пробормотал Гримнир. – Надо было обоих прирезать. Поторапливайся! Залезай! Есть там весла?
Этайн вскарабкалась по борту и тут же заметила пару весел, короткую мачту и сложенный парус под скамейкой – туда девушка и засунула сумку. Кивнув Гримниру, она почти повалилась на сиденье: тот особенно сильно толкнул киль вперед и запрыгнул в лодку. Суденышко накренилось и закачалось на воде. Гримнир опустился на скамейку посередине и, взявшись за весла, стал размеренно и плавно грести – нос лодки взрезал плескавшую воду. Очень скоро они вышли из бухты и оказалась на глубоководье.
Этайн увидела, как из деревни к лодкам движется цепочка факелов. Их вел тот самый старик, за ним шло несколько мужчин и женщин. Дан держал на руках внука – хотел показать ему, что у берега нет никаких чудовищ. Гримнир тоже заметил людей. Этайн услышала, как он ругается, продолжая махать веслами.
– Они поплывут за нами? – спросила Этайн, чуя нутром, что так и будет.
Лодки были сердцем этой деревни, и рыбаки добрались бы и на край света, чтобы отомстить ворам. Но ночь играла похитителям на руку: нелегко было заметить их на темной воде.
Молчание Гримнира только укрепило предположение Этайн.
Он налегал на весла, гребя с такой скоростью, которая утомила бы любого мужчину, будь он хоть так же силен, как Ньял или его сородичи. Этайн била дрожь. Гримниру она сейчас была не нужна, так что она сползла на дно лодки и тянула веревку на запястье, пока наконец ее не развязала. Плечи ее поежились, она вытащила из-под сиденья парусину. Из жесткой просоленной ткани вышло неплохое одеяло. Она слышала далекие звуки погони, плеск воды и сердитые крики. Но они остались далеко позади и казались нереальными. Покачивание лодки завораживало: вверх-вниз, вверх-вниз. Гримнир потянул носом воздух и немного сменил курс – теперь они плыли через озеро на юго-запад.
Лежа на дне мягко качающейся лодки, Этайн снова вспомнила о бедном Ньяле. Она гадала, жив ли он еще; молилась о нем и о его благе так же, как о своем. «Если на то будет Божья воля, он меня найдет» , – сказала она сама себе. Этот момент спокойствия заставил ее задуматься о том, что с ней сталось. Куда делась ее сила и хваленая решительность? Разве не говорила она еще только вчера: на Бога надейся, но сам не плошай? И вот она уже сама забилась в угол и дрожала, словно прикованная к скале Андромеда, молясь, чтобы ее Персей нашел ее и спас от чудовища. Она живо представила, как сжимает в руке топор, сносит скрелингу  голову с плеч и возвращается к Ньялу с этим отвратительным трофеем. Девушка улыбнулась. «Но ты дала слово , – шепнул ей тихий внутренний голос. – Ты поклялась Богу, что пойдешь добровольно» . С этим пришлось согласиться.
Ее сморила усталость; Этайн зевнула. Ее сознание медленно меркло под мягким натиском сна, и вскоре она, несмотря на все усилия, поддалась. Уже почти заснув, она кое-что поняла: ведь данная под принуждением клятва, клятва язычнику – и не клятва вовсе. Господь меня простит. 
Окутавшие ее сны – сны о падающем к ее ногам безголовом теле ее тюремщика – согрели ее совсем не христианским теплом…

Глава 8

Гримнир работал веслами, будто заведенный стальной механизм. Мускулы слегка ныли от усталости, но лишь когда он сам обращал на это внимание. Не было времени ни на слабость, ни на отдых – Гифр, брат его матери, показал Гримниру, что бывает, если поддаться сиюминутным желаниям тела. Пф!  Он по-своему любил этого ублюдка, но Гифр чересчур охотно потакал своим прихотям. Отдых порождает лень, за ленью идет тоска – а, наступая ей на пятки, плетется черная овца смерти. Недуг оркнеев: их не брал ни один яд, не валила ни одна болезнь, но если они давали слабину, то вес прожитых лет подкашивал их, словно чума.
Гримнир же следовал примеру своего отца. Балегир Одноглазый отдыхал лишь раз в декаду, и то неохотно. Дни свои он занимал тем, что плел интриги, творил козни и обагрял землю кровью врагов. А что хорошо для отца, то сойдет и для сына.
Не переставая грести, Гримнир вернулся к более насущным проблемам. Жалкие вонючки-рыболовы шли по его следу, будто свора собак. Ни один смертный не мог тягаться с Гримниром в зоркости, и он уже видел пену под килями двух самых больших лодок, плывущих за ними следом. До них около мили, прикинул он, а еще в миле позади ловчей сетью раскинулись лодки помельче. Гримнир насчитал в двух ведущих лодках по три гребца, еще по одному сидело на румпеле – они знали это озеро не хуже, чем лоно своих жен.
Жалкие ублюдки!  Гримнир не переставал гадать, как они узнали, куда он поплывет. Но вряд ли кто-то из самовлюбленных мерзавцев и впрямь что-то знал. Они «чуяли нутром» – по крайней мере, так им хотелось думать. А Гримниру это было известно наверняка. Он слышал. Каждый раз, как он опускал весла, по воде неслась рябью призрачная песнь сьйоветтир , которая указывала проклятым данам путь так же ясно, как если бы сам Гримнир поднялся и размахивал в воздухе факелом. У сьйоветтир , этих морских тварей, была длинная память, и они люто ненавидели его народ.
Гримнир харкнул в воду.
– Ловите, – проворчал он на своем родном языке. – Хлебните и поймете, что я от семени Балегира. Ведите ко мне этих глупцов – ваше озеро станет соленым от их крови.
На миг песнь сьйоветтир  затихла, но тут же возобновилась с новой силой; Гримнир рассмеялся. Его весла взрезали водную гладь. Он был не по зубам этим трем бледнокожим дурням, которые за ним гнались. Он даже не сомневался, что первым достигнет берега. А уж когда достигнет, то по-своему разберется с этой целующей кресты падалью!
Гримнир ощерил зубы в мрачной усмешке и стал грести еще усерднее.

Глава 9

«Найди меня, Ньял Рыжий, сын Хьялмара, убийца принца Эотреда из Вэрхэма, Бич Эксетера. Найди меня, если того хочет Бог». 
Услышав этот призыв, Ньял сорвался с шаткого моста, ведшего к небесам. Он видел далекие зеленые поля Рая, раскинувшиеся над пропастью Смерти, видел, как сверкают покрытые снегом горные вершины; он слышал, как воины его народа, братья по оружию зовут его на холодном ветру, приглашая сесть с ними за стол Всеотца. Слышал – но не мог откликнуться на зов. Искра жизни, слабая, как затухающий уголек, тянула его обратно.
«Найди меня, Ньял Рыжий, сын Хьялмара. Найди меня». 
Знакомый голос. Он принадлежал женщине – но не его жене, ведь он поклялся служить… Кому? Точно, пронзенному богу. Одину? Скорее всего, ведь Всеотец однажды на девять дней пригвоздил себя к Иггдрасилю, чтобы познать таинство рун. Он служит Одину, а женский голос, который взывал о помощи…
«Найди меня». 
– Этайн, – застонал он, вспомнив худенькую рыжеволосую девушку, которую он нашел на руинах Эксетера.
Он вновь чувствовал вес своего тела, тяжелого, вялого, словно вытесанного из камня, на котором он лежал. Мышцы взорвались болью, стоило лишь пошевелиться – кисти рук, локти, плечи. Горло будто превратилось в один сплошной синяк, лицо горело огнем. Как? ..
Скрелинг , – вспыхнуло в мозгу. Ярость отогнала прочь агонию. Скрелинг!  Чума на них, на весь их жалкий род – и все же он заключил с одним из них договор вместо того, чтобы раздробить ему башку! Повел себя как дурень, и вот благодарность за это!
Ньял медленно повернулся на бок, сжал зубы, давя тошноту. Ткань спала с его лица. Один глаз заплыл и не открывался – он открыл второй. Сквозь трещину в потолке пещеры пробивался тусклый серый свет. В полумраке было видно разбросанные по полу вещи, одежду, свитки пергамента и две перевернутые корзины. На месте костра лежали холодные уголья.
Он поднялся на четвереньки. Хотя при каждом движении тело пронзала боль, все кости, кажется, остались целы. Голова плыла. Таща за собой одеяло, Ньял дополз до ступенек и сел. Накинул на дрожащие плечи шерстяное полотно.
Он не помнил, как оказался в пещере и где она была. Не понимал, как умудрился пойти на мировую с треклятым скрелингом  и почему позволил мерзкому ублюдку – как там его звали? Гримнир? – себя одолеть. Но он нутром чуял, что должен был беречь Этайн, охранять ее. А вместо этого почти позволил негодяю себя убить – и улизнуть с девушкой!
«Найди меня». 
Ньял спрятал лицо в ладонях. Она точно осталась жива, скрелинг что-то хотел от нее, но что? Куда он пошел? Куда? 
В израненной голове Ньяла что-то вспыхнуло. Он поднял голову, выловив из мешанины воспоминаний нужное имя: Бьярки Полудан. 
– Англия, – произнес он. – Он отправился в Англию.
Ньял Рыжий, сын Хьялмара, убийца принца Эотреда из Вэрхэма и Бич Эксетера, поднял с земли длинную деревянную щепку и встал. Одеяло упало с его плеч. Он знал, что скрелинг  размозжил кость над его правым глазом; знал, что, скорее всего, больше никогда не взглянет им на мир. Но еще он знал, что он человек Одина. Эта жертва была уместна.
– Всеотец! Взгляни на меня, великий Один! Направь мою месть! Вверяюсь в твои руки! Один!
Сжав зубы, Ньял вытянул руку и воткнул щепку в свой правый глаз.
Пронесшийся по пещере на пути к Роскилле рев был ревом раненого дракона.

Глава 10

Лодка двигалась по-другому – и это разбудило Этайн. Со смутным волнением она поняла, что лодка больше не баюкает ее тихим покачиванием, и теперь они подпрыгивают на воде вверх-вниз, словно поплавок. О борта лодки била волна. Этайн открыла глаза.
Она все еще лежала на дне, у передней банки, а одеяло из парусины было таким же плотным и теплым. До рассвета оставалось совсем немного: воздух был спокоен и холоден, он пах снегом. Этайн подняла голову, ожидая увидеть темный контур спины Гримнира на фоне звездного неба. Но его скамейка была пуста. Девушка оглянулась и с испугом поняла, что она в лодке одна. Она откинула парус и встала.
Лодку прибило к берегу, ее фалинь был небрежно привязан к ветке дерева, которое клонилось вниз с крутого каменистого склона. Ее тюремщика поблизости не оказалось, а, наспех обыскав лодку, девушка обнаружила, что исчезла и его сумка.
Это какая-то злая шутка, или он правда меня бросил?  Этайн поняла, что ей все равно. Это было дело рук Господа. Какова бы ни была причина, но Гримнир ее покинул, и Этайн не собиралась задерживаться тут и выяснять, почему. Подхватив сумку с остатками своих вещей, она спрыгнула с края лодки и начала карабкаться по склону – вниз посыпались, с плеском падая в воду, камни. Она найдет Ньяла, они вернутся на дорогу в Роскилле, и там Этайн притворится молодым монахом, и никто ни о чем не догадается.
Но когда она выбралась на траву, вдалеке послышались звуки горна. Звук испугал ее; она развернулась на пятках и сквозь спускавшиеся к самому берегу деревья увидела датские лодки.
– Вон там! – закричал стоявший на носу мужчина, снимая с пояса топор.
За ним поднялись еще трое; на последнем, том, что сидел на румпеле, была вышитая рубаха цвета сырого лосося. Тот старик из деревни.
– Найти его след и убить ублюдка! – рыкнул он.
Хотя Этайн не чувствовала за собой никакой вины, она не решилась остаться на месте и попытаться образумить мужчин. Они хотели крови – крови вора. Этайн стрелой помчалась вперед. Это внезапное движение привлекло внимание старого дана, его хриплый голос подстегнул девушку переставлять затекшие ноги быстрее.
– Господь милосердный! Вон! За ним!
Этайн петляла меж деревьев, держась нечеткой охотничьей тропы. Она слышала голоса своих преследователей; голос старика подгонял их. Безуспешно пытаясь не оставлять очевидных даже слепцу следов, девушка бежала в предрассветном сумраке, и монашеская роба развевалась вокруг ее ног.
Тропа расширилась и вывела ее на поляну, посреди которой стояли обугленные останки чьего-то жилья. Все вокруг заросло ежевикой, потрескавшиеся камни покрыл ковер палых листьев, а с центрального столба – оставшегося стоять, словно мачта затонувшего на мелководье корабля, – свисали забытые фрагменты жизни бывших обитателей: оплавленная утварь, оленьи рога – на целебные порошки, пучки сушеного дикого чеснока, которые не тронул пожар. С темного неба посыпали крупные хлопья снега, и отголоски оборванной трагедией жизни зазвучали еще печальнее.
У Этайн закололо в боку. Она начала спотыкаться. Ей было не сбежать от погони; она не знала этой земли, и ее шансы на спасение таяли: в любой момент она могла наткнуться на скрытое от глаз укрепление. Но она была свободна – и умна: может быть, там, где не справилась Этайн, преуспеет юный ревнитель веры брат Эйдан.
Этайн обошла руины, глубоко дыша и пытаясь успокоиться. Снегопад усилился; снежинки приставали к коричневой шерстяной сутане, которую было не отличить по крою от облачения бенедиктинского монаха. Девушка подняла капюшон, скрывая под ним худое лицо, и спрятала ладони в широкие рукава. Шаг стал медленным и размеренным, будто она прогуливалась по своей родной обители.
Пройдя через возможный вход дома, Этайн подняла взгляд. Прорвавшийся вдруг сквозь тучи свет утреннего солнца озарил центральный столб и прибитую к нему перемычку, сотворив подобие священного распятия. Этайн остановилась. В ее сердце вспыхнула надежда. Девушка перекрестилась, опустилась коленями на поднявшийся в воздух снежный пух и начала молиться.
В этой позе и нашли ее даны.
Они вышли с охотничьей тропы на поляну и разошлись: старик повел за собой трех своих родичей в грубых домотканых рубахах коричневого и желтого цвета. Двое держали в руках топоры, а самый молодой, если судить по жиденькой светлой бороде, нес лук с широко натянутой тетивой. Они ждали, что след вора поведет их дальше, что он станет искать себе убежища. Но не думали, что найдут молившегося на листве монаха…
Молодые воины вопросительно переглянулись, а затем посмотрели на старика. Седобородый вытащил меч и положил его плашмя себе на плечо. Он сделал остальным знак не двигаться и медленно приблизился к коленопреклоненной фигуре.
– Эй, ты, – окликнул он. – Я видел, как ты убегаешь прочь от моей лодки. Ты богопротивный вор?
К чести Этайн, в ее голосе прозвучала уверенность праведника – того, чья христианская вера служит ему надежным доспехом. Она подняла взгляд, смахнула с ресниц налипшие снежинки.
– Я лишь бедный сын Христа, брат мой. Я заблудился в этой глуши и ищу путь в Роскилле.
– А я говорю, что ты лживый вор, – ответил дан. – Мои глаза еще меня не подводят, и я видел, как ты убегал с побережья. Бросив лодку, которую украл из моей деревни на том берегу. Я никому не позволю у меня красть! Не у Хрольфа, сына Асгримма!
Этайн кивнула.
– Ты видел меня, Хрольф, сын Асгримма. Но твоей лодки я не крал. Ее разбили?
– Нет.
Раздался шелест одежды – Этайн встала и оправила сутану.
– Тогда вместо того чтобы искать мести, добрый Хрольф, может быть, вознесем хвалу Всевышнему, что он благополучно вернул тебе твою лодку?
– Не верю я ему, – пробормотал другой дан. – Слишком ласковый, даже для монаха!
– Помолчи, Эгил. – Старик пожевал губу. Когда он открыл уже было рот, по поляне, погрузив ее в хаос, пролетел оглушительный крик. Кричал самый младший дан, юноша с луком. Его сородичи обернулись и увидели, как он роняет оружие и хватается за лезвие, вышедшее из его груди, будто нечестивый кровавый цветок. Клинок исчез, и дан закричал бы снова, но захлебнулся собственной кровью; его ноги подкосились, и стоявшая перед ним Этайн увидела за его спиной зловещую фигуру скрелинга. 
– Гримнир! Нет!
Ее крик повис в морозном воздухе. Секунды текли, словно изысканная летаргия, – вся человеческая жизнь уместилась в нескольких лихорадочных ударах сердец. Юноша рухнул. Его щека еще не успела коснуться холодной земли, а Гримнир уже рванулся вперед.
Понеслось вниз блеснувшее лезвие топора. Но ему не суждено было достигнуть своей цели. Дерево наткнулось на плоть – Гримнир остановил удар, схватившись за древко и удержав занесенную руку дана. Когда мужчина всмотрелся в лицо убийцы своего сородича, его глаза ошарашено расширились, в них отразился страх, а через мгновение сакс Гримнира вспорол ему живот. Следующий удар пришелся на незащищенную подмышку. Гримнир вырвал топор из слабеющей хватки противника.
Хрольф, сын Асгримма, повернулся к Этайн; в его испещренном морщинами лице она увидела некое сходство с Ньялом: тот же момент узнавания, тот же ошеломленный взгляд, та же искра глубокой потомственной ненависти. Его седая борода встала дыбом, а натруженные руки вцепились в ткань сутаны.
– Что это за дьявольщина? Что за зло ты привел к моему порогу?
Их взгляды встретились. Она взмолилась – не о себе, а о нем.
– Прошу тебя… беги отсюда!
Из-за его плеча Этайн увидела, как Гримнир набросился на третьего дана, того, что звали Эгилом. Мужчина обуздал смятение и неверие: он воззвал к Всевышнему и кинулся в бой, метя Гримниру в голову. С громким лязгом скрестились рукоятки топоров. Эта неожиданная защита, пусть неуклюжая и несбалансированная, поразила дана своей силой. Воспользовавшись его секундным замешательством, Гримнир сделал выпад и змееподобным ударом проткнул Эгилу глотку.
Дан пошатнулся, упал и испустил дух, заливаясь кровью.
Хлопья снега, кружась, опускались на лица мертвецов. Грудь Гримнира тяжело вздымалась, от дыхания в ледяной утренний воздух поднимались клубы пара. Он отбросил топор. Когтистая ладонь сжалась на рукояти сакса. Гримнир метнул на Хрольфа, сына Асгримма, злой взгляд.
– Она сказала тебе бежать, жалкий богомолец.
Хрольф с ненавистью оскалился и отшвырнул от себя Этайн. Он вытащил из-под туники крестик из кованого серебра, рванул его с шеи и бросил к ногам девушки.
– Оставь себе свои молитвы, ведьма, – сказал он, медленно отступая.
Хрольф и Гримнир закружили по поляне, как два ощерившихся волка, бьющихся за территорию и власть.
– Я знаю, что ты за тварь, скрелинг! 
– И ты все еще здесь, – прошипел Гримнир. – А ты упертый, старый дурень.
– Норны определили мою судьбу. Зачем мне бежать? Чтобы умереть с клинком в спине, как какой-то трус? – Хрольф сплюнул. – Слишком долго меня морочили лживыми обещаниями Белого Христа. Что мне толку от искупления? Я хочу, чтобы надо мной рыдали валькирии! Подаришь мне такую смерть?
Этайн увидела в бешеных красных глазах Гримнира невольное уважение. Он остановился.
– Так зови их.
– Один! – Хрольф, сын Асгримма, вскинул руку с мечом. – Посмотри вниз, Всеотец! Пошли сюда своих отважных дев, пусть они решат, кому из нас жить, а кому умереть! Я отдаю тебе свою жизнь, если такова твоя воля!
Порыв ветра сорвал с деревьев последние листья, закружил вихрем снег; где-то на севере глухо заворчал гром, а восточное небо все продолжало сиять золотым светом.
– Пошлет Сын человеческий ангелов Своих , – глядя на них, пробормотала Этайн слова Евангелия. – И пожнут они. 
Гримнир дернул головой, будто услышав то, чего не дано было слышать смертным.
– Они идут, – сказал он сквозь зубы. – Идут за своей добычей.
И в этот момент волки схлестнулись. Потрясенная, Этайн наблюдала за ними; она думала, что голова Хрольфа скатится к ее ногам, но старик наносил Гримниру удар за ударом. Меч с лязгом опускался на сакс. Оба тяжело дышали. И кружили. Поворот – и выпад, удар – и прыжок. Словно танец двух искусных мастеров.
Но необычайная выносливость Гримнира должна была вскоре положить схватке конец. Дан тоже это понимал. Он поднырнул и вложил все свои слабеющие силы в широкий удар, которым можно было расщепить череп и быку; Гримнир уклонился – лишь на волосок – и с победным криком по рукоятку воткнул сакс меж ребер Хрольфа, сына Асгримма. Землю сотрясли звуки грозы, погас свет на востоке.
Мужчина закашлялся, и на губах его выступила красная пена. Он отвернулся от Гримнира и сделал несколько шагов к своим убитым сородичам, волоча за собой меч. Его рука намертво сжимала рукоять.
Хрольф поднял голову к мрачному небу… и расхохотался.
Этайн хотела кинуться к старику, облегчить его уход или вымолить прощение, но Гримнир отогнал ее взмахом руки. Он сам подхватил пошатнувшегося Хрольфа и медленно опустил его на землю.
– Я их вижу, – пробормотал Хрольф. Его борода стала мокрой от крови. – Валькирии… Они… П-перед ними воины с крестами… Мы еще увидимся, скрелинг. 
– Да, дан. Мы еще сойдемся в битве при конце времен, – ответил Гримнир. С яростной гримасой он вонзил в сердце Хрольфа острие сакса и опять вынул его.
Гримнир вновь сел на корточки. Очистил запачканный кровью сакс полой туники Хрольфа и, поднявшись, убрал его в ножны.
Этайн наклонилась и подняла крестик, который отбросил дан. Посмотрела на него – и глаза застлала пелена слез. Она подумала о малыше, который выбежал прошлой ночью навстречу деду. Его отец и братья тоже умерли на этой поляне? Сколько женщин остались вдовами из-за этой лодки? Сколько детей осиротели? Этайн закрыла глаза и произнесла над серебряным крестиком молитву. По щекам потекли слезы.
– Они же хотели просто уйти, – произнесла она тихо.
Ее тюремщик только громко фыркнул.
– Ты погубил их зазря, – Этайн открыла глаза. Гримнир сидел у тел погибших. Сына Асгримма он не тронул, но с удовольствием покопался в вещах других убитых им людей, забрав пару витых браслетов из золота и меди, мешочек серебряных обрезков – их срезали с кубков или украшений и использовали вместо денег – и новый точильный камень. – Как и бедного Ньяла.
– Погубил? – расхохотался Гримнир, пряча находки. – Правда? Вы, грязные христоверы, все такие. Зовете смерть убийством, когда она вам не на руку. А когда удобно, говорите, что это воля вашего загнившего божка.
– И кому на руку была смерть этих людей?
– Мне , подкидыш. Я беру, что хочу, и плачу железом, – Гримнир хлопнул по рукояти сакса. – Если кто-то хочет свое добро обратно, им надо лишь сойтись со мной в цене. Тот человек, – он кивнул на старика, – это понимал. Поэтому пошел за тобой со сталью вместо речей. А ты… хорошо сыграла свою роль.
– Роль?
Гримнир усмехнулся на ходу. Он дошел до края поляны, подхватил свою сумку и вернулся к Этайн.
– Ты же не рассчитывала, что я сбегу и оставлю тебя одну?
Ее щеки вспыхнули.
– Ты сделал из меня приманку!
– Да, и стоило мне отвернуться, как ты сделала то, чего я от тебя и ждал, – пустилась наутек. Обещала пойти по доброй воле, да? А я убил двух зайцев. Избавился от этих дурней и проверил, насколько крепка твоя клятва.
– Если я дала клятву, это не значит, что я буду сидеть смирно, как агнец на заклание, – ответила Этайн. – А добрая воля – в том, что я не попытаюсь убить тебя во сне и не стану постоянно думать о том, как бы сбежать. Я здесь по Божьей воле. Когда ситуация изменится, я покину тебя, хочешь ты того или нет. И если выбор будет за мной, то я пойду своим  путем.
– Понятно, – Гримнир поднял голову к серому небу. Снегопад утих, сверху срывались последние снежинки. – Мы потеряли много времени. Идем.
Он толчком велел ей идти вперед первой. Но Этайн вывернулась и встала напротив.
– Куда идем? Если ты все еще лелеешь безумную надежду попасть в Британию до зимы, значит, нам нужно идти на запад, на побережье. Может, там еще стоят корабли…
– Ну да – корабли, полные данов, уверенных, что мой народ – это демоны, которых послали сжить их со свету, – прошипел Гримнир. – Может, когда-то эти разбойники и рады были меня видеть, но те времена прошли. Как там назвал меня этот дан Христа? Бич его  народа? Вот только это его народ стал бичом для моего . Люди заполонили землю, словно блохи, а я последний из каунар. Мир меняется, подкидыш. Над Старшим Народом сгущаются сумерки, и скоро… уже скоро протрубят рога Рагнарека.
Прежде чем Этайн успела раскрыть рот, он схватил ее за руку, развернул и пихнул в нужном ему направлении. Она неуклюже побрела вперед, все еще сжимая в кулаке серебряный крестик. И все же рискнула оглянуться.
Гримнир тоже обернулся на поляну, на почерневшие руины и распластанные на земле тела. На высокий центральный столб дома приземлились два ворона: огромные черные птицы с блестящими клювами и стеклянными глазами, которые светились недобрым умом; Гримнир отвесил им шутливый поклон.

– Летите к своему хозяину, – пробормотал он чуть слышно. – Летите и скажите ему, что сын Балегира еще жив ему на беду!
Будто в ответ на его слова, вороны поднялись в воздух, и над поляной прокатилось громкое карканье.

Глава 11

Два дня кряду Гримнир вел ее на юго-запад – под холодным небом, впустившим в мир зиму. Знакомые северные фьорды Зеландии сменили дикие южные земли – земли болот, торфяников и глухих лесов. Питались тем, что осталось: черствым хлебом, солониной и яблоками, запас которых совсем оскудел, – пили из чистых горных ручьев. Но ночам становилось гораздо холоднее, срывался снег, и Гримнир неохотно разводил небольшой костер. Этайн ежилась около него в попытках согреться, но молчаливому скрелингу  мороз был нипочем. Он сидел вдали от огня, бормоча что-то на родном наречии или фальшиво напевая мелодии, в которых слышались барабаны, воинские рога и отзвуки битвы; когда Этайн проваливалась в сон, он еще не спал, когда выбиралась, промерзшая, из-под одеяла – он уже не спал. Она гадала, ложится ли он вообще.
Ее первое впечатление о Гримнире оказалось верным. Он был таким же нечестивым безбожником, как и любой северный язычник. Когда она молилась по утрам и в полдень, он фыркал, когда возносила хвалу Господу за пищу, – насмехался. У него не было времени на Христа. Один лишь вид маленького серебряного креста Хрольфа приводил его в ярость. Однако он не забывал останавливаться у каждого поросшего мхом рунического камня и усердно изучать его поверхность, будто священник – Евангелие. Прочитанное им могло изменить не только направление их пути, но и его настроение. Упоминания о павших в битвах воинах его безмерно радовали, а после записей об обращении каких-то безвестных данов к истинной вере он разражался ругательствами.
– Предатели и клятвопреступники! – ворчал он. – Чтоб вам Волк кишки выпустил!
После полудня третьего дня под завывание северного ветра они спустились в низину и вошли в густой лес, древнее которого Этайн видеть еще не приходилось. Кривые деревья клонились к земле, словно уснувшие великаны. На разросшихся сучьях еще сохранилось, пусть и поредевшее, осеннее убранство. Идти под ним было, как по нефу огромного собора; тусклый свет тихо лился сквозь ветви, словно сквозь высокие окна над их головами, окрашиваясь то красным, то золотым.
Чем дальше они заходили, тем отчетливее Этайн чувствовала чей-то пристальный и недобрый взгляд, словно нечто скрытое от человеческого глаза наблюдало, как она углубляется в его владения – островок прошлого, не знавшего христианства, мир листьев и ветвей, – и это нечто решало, жить ей или умереть. Девушка взглянула на Гримнира; если тот что и чувствовал, то виду не подавал. Возможно, он знал, что скрывается среди деревьев. От этих мыслей рука крепче сжалась на крохотном серебряном крестике…
– Здесь, – произнес Гримнир еще через час.
За это время тени выросли, потемнели, и Этайн могла только гадать, что впереди. Посреди леса пряталось озеро с водой чернее безлунного неба; в его центре возвышался поросший деревьями островок. Боярышник, береза, ясень, дуб и тис росли так близко друг к другу, что их стволы переплелись и сцепились, превратившись в неприступный крепостной частокол.
– Господь Всемогущий, что это за место такое? – произнеся это вслух, Этайн тут же почувствовала, как встали дыбом волосы на затылке; она поспешно обернулась и заглянула в темноту. Деревья вокруг сочились угрозой, что-то древнее, дикое и обреченное ревностно следило за каждым ее вздохом.
– Место, где не рады твоему Распятому Богу, – ответил Гримнир. – Так что следи за языком, маленькая тупица.
Этайн кивнула, округлив от страха глаза.
Гримнир подвел ее к оставленному кем-то на берегу узкому ялику. Этайн посмотрела на шлюпку с сомнением. Она выглядела такой же старой, как лес, ее борта за много лет работы и заброшенности истерлись и почернели. Рядом лежал и багор.
– Залезай, – произнес Гримнир.
– Нам нужно уходить отсюда, – ответила Этайн, пятясь от воды. – Это место… плохое. Здесь живет зло. Я чувствую.
– Зло, да? Да что ты знаешь о зле. Залезай в лодку. Мы уже близко.
Этайн замотала головой и сцепила перед собой дрожащие руки. В этом лесу обитало что-то враждебное, непонятное, что-то, чьи ненависть и злоба вгрызались в само лоно земли. И этот остров…
– Забирайся в проклятую лодку, тупица маленькая! – зарычал Гримнир. Эхо его голоса осквернило тишину. Закачались, как от ветра, сучья; Этайн показалось, что она слышит чей-то отдаленный смех, словно скрывшееся за ветвями зло наслаждалось ее ужасом. Девушка попятилась. Она уже была готова лететь назад сквозь проклятую чащу, но тут Гримнир бросился вперед.
Этайн закричала. Оскалились желтые клыки, вспыхнули, словно уголья, глаза – и его кулак впечатался ей в челюсть, лишив ее сознания.

Глава 12

Когда Этайн проснулась, рядом горел костер: высокое ревущее пламя наполняло поляну светом и теплом. Она лежала, опершись спиной о поваленное бревно, руки были связаны сзади. Челюсть после удара пульсировала тупой болью. Звенело в ушах. Она проморгалась, оглянулась вокруг и попыталась вспомнить, как здесь оказалась – где бы ни было это «здесь».
Место, которое она приняла за поляну, оказалось проплешиной в живой изгороди обрамляющих островок деревьев, поросшим травой уголком, большую часть которого занимало обложенное камнями кострище. Уже полностью стемнело, но Этайн видела вдалеке черное озеро – его поверхность поблескивала, словно темный лед. Падал снег, крупные снежинки с шипением таяли в поднимавшихся к небу красновато-оранжевых языках огня.
Девушка изогнулась в попытке посмотреть, что творится у нее за спиной. На стволах деревьев плясали тени пламени; над головой смыкались пологом сучья, растерявшие под напором зимы большую часть листьев. В дальней части этого пятачка сплелись стволами и кронами ясень и могучий тис, основания деревьев друг с другом не соприкасались. Между ними как раз хватало места для прохода сквозь живой частокол – зловещих черных врат к сердцу острова. Девушка увидела в паре шагов от себя Гримнира. Он тоже смотрел на темный проем.
– Почему ты связал мне руки? – невнятно пробормотала Этайн. Ее челюсть опухла, а серебряный крестик Хрольфа исчез; Гримнир, без сомнения, утопил его на дне черного озера.
Он не шелохнулся. Глубоко вдохнул – так, что поднялась грудь, помедлил, выдохнул. Когда он наконец обернулся, его выпуклый лоб прорезала морщина.
– Даже здесь воняет тебе подобными, – сказал он. И подошел ближе.
– Развяжи.
Негромко рыкнув, Гримнир усадил ее прямо и убедился в крепости узлов на ее запястьях.
– Пока посидишь так.
– Что? Почему?
– Для твоего же блага, – Гримнир обошел костер и сел на пень дуба. Его глаза встревоженно и ярко поблескивали в темноте.
Этайн поелозила, устраиваясь поудобнее. Хотя Гримнир не затягивал веревки, они удерживали руки девушки под неудачным углом. Он так ее наказывал? Хотел проучить за то, что пыталась сбежать?
– И какую часть Англии облюбовали даны?
Этайн подняла глаза. Вопрос застал ее врасплох. Она потрясла головой.
– Я не была там уже больше года, – ответила она. – Но некоторые, случалось, разбивали лагерь на острове Уайт, совсем рядом с побережьем Уэссекса.
– Там и надо искать этого жалкого ублюдка. Полудан, слизняк несчастный! Дан он по матери – спрячется среди них и назовется господином серебра и властелином схватки. Ха! Проклятый клятвопреступник, вот он кто! – Гримнир поднялся и принялся ходить кругами, словно запертый в клетку волк. – Он тоже хорошо знает свою роль. Пару лет назад он убедил короля Норвегии, этого дурня Хакона, что он великий годи . Болван и шагу не мог ступить, пока его драгоценный жрец руны не подкинет, – и это в то время, когда сыновья Эйрика Кровавой Секиры восстали и обдумывают, как бы потеснить его задницу с трона. Что ж, я-то чуял, откуда ветер дует – почти всех их загнал вглубь страны, в этот вонючий сортир Растаркалв, – Гримнир сплюнул в огонь.
– Но Хакон был прозорлив. Знал, что мятежники близко. Он провел сыновей Кровавой Секиры, убедил, что его отряды превзошли их числом. Глупцы повелись, бросились наутек, и псы Хакона вдоволь ими попировали. Я в этом не участвовал, я обошел лагерь и зашел с севера. Вот там-то я и нашел Полудана – он скрючился над рунами, словно что-то в них понимал, – от мысли об этом Гримнир расхохотался. – Он меня не ждал. Свинья! Руны ясно указывали на мой приход, но он все равно этого не заметил. Ну, песка в животе у него достаточно, парочку ударов он выдержал, но когда пришлось совсем тяжко, дал деру, будто заяц в гоне. Я его почти поймал, но мы наткнулись на Хакина и его стражников, – Гримнир замер, посмотрел куда-то во тьму за спиной Этайн, и взгляд его стал колючим и жестоким. – В этот раз ему не спрятаться за спинами поганых норвежцев.
– Растаркалв? – помедлив, переспросила Этайн. И наморщила лоб. – Это же было много лет назад. За Хакона Доброго еще дед Ньяла сражался. Но… Если Бьярки Полудан бился с тобой в Растаркалве, а потом ходил по морю с Ньялом и Олафом, сыном Триггва, разве он уже не дряхлый старик?
Вдруг позади нее зазвучали три голоса. Хриплые и резкие, словно бились друг о друга, насмешливо пытаясь передать людскую речь, три камня разного размера.
– Подумай хорошенько, нитс… 
– Он дан лишь наполовину…
– Отколь родом его отец?
Этайн застыла, вновь почувствовав ту же невероятную ненависть и ледяную опасность. По спине у нее побежали мурашки, сердце в груди сковало льдом. Округлив от ужаса глаза, она обернулась…
Из прохода в частоколе деревьев выступили три мрачные фигуры. Почти голые, если не считать грязных шкур на бедрах. Кожа белела, словно кислое молоко, длинные черные гривы и бороды давно не знали гребня; они не уступали Гримниру в росте, но их руки и ноги, скрюченные с годами, казались намного тяжелее. С покрытых шрамами лиц смотрели из-под кустистых бровей глубоко посаженные глаза, черные и пустые, такие же мертвые, как у акулы.
Они с ненасытной жадностью уставились на Этайн.
Гримнир вернулся к костру.
– Нори, Нотт и Нали, – прорычал он. – Мерзкие мои сородичи.
Троица остановилась. Самый крупный, Нори, встал всего в двух шагах от Гримнира; другие – Нотт и горбатый карлик Нали – жались в тени своего брата.
– Зачем ты пришел, сын Балегира? – спросил Нори. – У нас ничего общего с тем, кого ты ищешь.
Нотт обвинительно ткнул в Гримнира грязным пальцем.
– Потомки Балегира идут к сынам Наинна, лишь когда хотят попросить об одолжении, я прав, братец?
– Он принес подношение, – Нали осмелился шмыгнуть вперед и повел носом воздух рядом с Этайн. – Подарок, братья мои! Одна из тех … женщина Белого Христа!
Гримнир отбросил его назад.
– Прочь, слизняк!
Нали пискнул и спрятался в тени братьев.
– Каун  чего-то хочет, – тихо зашипели они друг другу. – Чего тебе надо, сын Балегира? Он хочет золота? Но на что оно нам? Тогда меч, а? Закаленный в пламени дракона клинок великих кузнецов двергар?  Или мы не сыны Наинна, а, родич? Так чего же он хочет? Чего хочет?
– Хочу ступить под сень Иггдрасиля, – ответил Гримнир. – Как и мой отец до меня. Хочу пройти Дорогой Ясеня!
Кажется, гномов – двергар , как они сами себя называли, – просьба Гримнира застала врасплох. Они сбились в круг и зашептались. Наконец вперед выступил Нотт.
– И куда же ты пойдешь, сородич? В Асгард тебе дороги нет – тебе как последнему из рода еще предстоит увидеть Суд Одина. Станешь искать ярлов и держателей колец в Йотунхейме, среди детей Ангрбоды, или избавишь Мидгард от своего гнета и спустишься в туманный Нифльхейм?
– Пф!  Я не настолько глуп, чтобы уходить из Мидгарда и искушать этих шлюх Рока норн, – ответил Гримнир. – Ветви Иггдрасиля прорывают ткань мира во множестве мест. Начинайте ворожбу, сородичи, и откройте мне путь за море, к берегам английского Уэссекса.
Гномы опять зашептались. Взгляд Этайн метался с кошмарной троицы братьев к Гримниру и обратно. Иггдрасиль? Норны? Асгард? Язычники придумали эти легенды, эти сказки, чтобы объяснить для себя мир. Этим мифам было не сравниться с правдой Спасителя Христа. Слыша, как кто-то говорит о них так свободно, словно о чем-то реальном, Этайн чувствовала внутри странный трепет.
Наконец Нори, сильнейший из братьев, перебил остальных.
– Старые времена прошли, сородич. Сила Белого Христа растет, будто сорная трава в саду. Она иссушает жизнь Древних Путей и подтачивает корни самого Иггдрасиля. Мы можем исполнить твою просьбу, но все может пойти не так, как во времена твоих предков. И ты заплатишь цену. Цену крови, – Нори скосил глаза на Этайн и облизнулся.
Гримнир прищурился.
– Ты продешевил, бородач. На ее костях не хватит мяса и на одного тебя, что говорить об остальных. Да и зачем мне платить троим за работу, которую выполнит и один? – Гримнир, будто по волшебству, достал на свет пару вырезанных из кости игральных кубиков. – Кидайте жребий, негодяи. Победитель откроет проход и заберет награду. А делить ее или нет, уже не моя забота.
Глаза братьев загорелись жадностью, они стали коситься друг на друга. Нори усмехнулся.
– Мы принимаем твое пари, сородич.
Этайн попыталась высвободиться из пут.
– Мерзавец! Я думала… Я думала, тебе нужна моя помощь!
Гримнир не обратил на нее внимания. Он кинул кости гномам. В попытке добраться до них первым они принялись пинать друг друга, словно псы, дерущиеся за кусок мяса. Пока они кричали, толкались, пинались и ругались, Гримнир склонился, и, схватив Этайн за волосы, притянул к себе.
– Закрой рот и смотри, – прошипел он.
Вдруг из живого клубка выбрался, сжимая кости высоко над головой, Нори. Ликуя, будто одержал только что великую победу, он кое-как разнял братьев и торопливо огласил правила игры: для победы нужно было сделать три удачных броска из пяти.
Насмешливо фыркнув, так тихо, что даже Этайн едва расслышала, Гримнир сел на бревно и стал наблюдать за троицей. Первые три броска отняли у них час: Нори и Нотт спорили даже из-за ничтожных мелочей, от разрешенных поз до истинного смысла фразы «игровое поле»; горбатый Нали все их слова встречал гробовым молчанием и каждый раз выкидывал значение больше, чем его братья. И должен был бы выиграть… но тут Нори объявил два последних тура нечестными, потому что не мог встать ровно.
На четвертый раз Нотт дернул Нали за локоть, и одна из костей отлетела к самому краю озера. Старшие братья ринулись за ней, подскакивая, словно бородатые дети.
– Где упала, там сыграла, червяк! – крикнул Нори.
Опечаленный вырванной из рук победой, Нали поплелся за ними.
Однако когда он поравнялся с Гримниром, тот дернул его за руку ближе к себе. Этайн заметила, как блеснуло железо; Гримнир что-то передал карлику и многозначительно ему подмигнул. Нали моргнул, бросил взгляд на негодяев-братьев и безуспешно попытался спрятать довольную щербатую улыбку.
И вот пришло время бросить кости в последний, пятый раз. Скрюченный коротышка Нали вышел победителем, но тут вперед выступил Нори. Подхалим Нотт юркнул в тень брата, бубня льстивые слова и облизывая потрескавшиеся губы в надежде, что ему перепадут кусочек мяса и капелька крови. Насупившийся Нали встал позади них, скривившись от лютой ярости.
– Я заберу награду, сородич, – сказал Нори со злорадной усмешкой, исказившей его черты. Он шагнул к Этайн.
И в это же мгновение Нали, глухо вскрикнув, нанес удар.
Горбатый карлик отпихнул плечом Нотта, переданный Гримниром нож блеснул в свете костра и по рукоять погрузился в шею гнома. Нори запнулся, закричал от боли, но его крик обратился влажным бульканьем: из раны хлынула черная, вонючая кровь. На его лице застыло неверие. Еще шаг – и он рухнул навзничь, мертвее самого Иуды.
На миг все замерли; повисла оглушительная тишина, которую нарушал лишь треск поленьев в костре. И вдруг из груди Нали вырвалось тоненькое хихиканье. Коротышка запрыгал, заплясал. Когда он закружился, кудахча и припевая, настало время ударить Нотту. Зарычав, будто дикий зверь, средний брат вскочил с земли и сжал на глотке Нали длинные пальцы. Кудахтанье Нали перешло в хрип; Нотт повалил его наземь, и они принялись кататься по земле, молотя, кусая и пиная друг друга. Гримнир и Этайн смотрели, как Нотт когтистыми руками вырывает клочья кожи из шеи Нали, а горбатый карлик, в свою очередь, пытается выдавить брату глаза.
– Только полюбуйся на благородных и могущественных сынов Наинна, – произнес Гримнир. Нотт придавил брата к окровавленному трупу Нори, и Нали, выпучив глаза, безмолвно молил Гримнира о помощи. – Переубивали друг друга за кости и посуленный кусок мяса.
Он сплюнул. Потом поднялся с бревна и подошел к дерущимся гномам. Никто не успел и глазом моргнуть, как он схватил Нотта за волосы, оттянул его назад так, что чуть не сломал ему спину, потом быстрым слитным движением достал сакс и перерезал гному горло. Из широкой раны хлынула фонтаном зловонная черная кровь; она окатила Нали с ног до головы, и тот закашлялся, пытаясь отпихнуть от себя умершего брата.
И даже теперь гном все равно желал получить награду. Он перевернулся на живот и резво пополз к Этайн, в его мертвых глазах зажглись недобрые огоньки голода и похоти. Вонючая кровь брата все еще текла по его лицу, и Нали слизывал ее с губ, двигаясь проворно, словно чудовищный краб. Этайн отшатнулась и попыталась поджать ноги. От одной мысли о грязном прикосновении Нали ее передернуло.
Гримнир схватил его в дюйме от девушки. Он опустил ногу на горбатую спину гнома, прижав карлика к земле и с шумом выдавив из его легких последние остатки воздуха.
– Ты обязан мне жизнью, бородач, – сказал Гримнир. – Открывай проход.
Нали забился, пытаясь вдохнуть.
– Н-но ты сдержишь слово?
– Нет никакого слова. Ты обязан мне жизнью. Открывай, горбун несчастный, или я продырявлю тебе брюхо! – нагнувшись, Гримнир ухватил Нали за волосы и поднял его в воздух. Он махнул Этайн. Девушка поднялась на дрожащие ноги. – Поворачивайся, – Гримнир рассек ее путы одним ударом сакса и, уверенный, что она последует за ним, потащил гнома к проходу в древесном частоколе.
На секунду Этайн замешкалась, глядя ему в спину, но потом подхватила его сумку и поспешила вслед.
– Так ты… ты не собирался меня им отдавать, да?
– С чего бы мне? – Гримнир остановился, чтобы она догнала его. Нали корчился в его руке. – Раскрой глаза, маленькая тупица. Три на одного? А вот теперь расклад мне больше нравится, – и он потряс горбатым гномом, словно мешком. – Так оно, сородич? 
– Лжец! – взвизгнул Нали. – Чтоб тебя Имир ослепил!
– А разве я говорил, какую награду обещаю, бородач?
– А они думали… – начала Этайн.
– Дураки вечно додумывают, – Гримнир отпустил Нали и толкнул его к проходу меж деревьев; горбатый гном медленно пошел вперед, хныча себе в бороду и потирая раненое горло. Он шагнул через деревянную арку.
Над головой Этайн встала стена витых стволов. Необычайно древняя крепость из искривленных деревьев и переплетенных ветвей. Стройные березы обнимали гигантские тисы, появившиеся на свет еще при Христе дубы успели пустить множество побегов, и те проросли меж ветвями боярышника и бука. А по краям, словно стражи, сдерживающие напирающую толпу, высились бесчисленные ясени, от нежных деревец до седых старцев с посеревшей корой, которые видели, должно быть, самый рассвет мира. Этайн замерла у врат, дрожа от самой мысли о том, что может за ними скрываться. И впрямь Иггдрасиль, Мировое древо из мифов? Или ее ждет лишь языческий морок, игра теней, которые не осветило еще Слово Божье?
– Давай, – толкнул ее под арку Гримнир. Девушка ахнула. Однако тяжесть мрачных опасений, теснившихся в груди, не заслонила от нее изысканную красоту разросшегося под оградой древ сада. Словно собор, словно языческая святыня из живого дерева. Из выкованных гномами светильников, будто от небывалых тварей из меди и бронзы, струилось белое, золотое, красное сияние. Оно освещало и замысловатый узор на полу – лабиринт переплетенных корней, то и дело норовивших подставить подножку. В сердце сада высился первозданный ясень.
– Иггдрасиль , – прошептал Гримнир.
Этайн закашлялась. Воздух здесь был напитан тяжелым ароматом древних растений, влажной земли и опавших листьев. Девушка различала вдалеке завывание ветра, шелест крыльев и еле слышное стрекотание белки.
Они пошли следом за Нали. Гном приблизился к древу с большим почтением, словно жрец к своему богу; на волчьем лице Гримнира заиграло почти детское изумление, однако холодный расчетливый огонь в глазах не померк, и он стал похож на купца, который подсчитывает выгоду, даже любуясь своим золотом. Этайн же подходила к узловатому скрюченному исполину с недобрым предчувствием.
Перед ясенем, увитая его живыми корнями, стояла каменная чаша, полная мерцающих угольев. Под тяжестью времен от ствола осталась лишь оболочка, и внутрь вела арка из грубо обтесанных камней. Каждый камень обвивала дорожка вырезанных на нем рун. Тьма под аркой была столь беспросветна и глуха, что показалась Этайн игрой света; но девушка никак не могла объяснить пробирающее до костей дуновение ветра, доносившееся с другой стороны.
И вдруг угрюмый гном повел себя очень странно: он протянул руку к чаше с угольями, и в тот же миг вокруг его пальцев собрались и завились голубоватые огоньки. Этайн смотрела на них с ужасом. Гном творил не обычное ведовство, а древнюю магию, старую, как сами камни и лес; она была во власти Дьявола, даже просто наблюдать за ней – значило обречь себя на вечные муки. Этайн не думая перекрестилась…
Нали дернулся, как от удара, колдовское пламя дрогнуло.
– Ай! Чтоб тебя, нитс!  Здесь нет места твоему Белому Христу! Отсеки ей руки и вырви язык, сородич, а не то еще накличет на наши головы гнев великих асов! – гном затрясся и сжал пальцами виски.
Рука Гримнира сжалась у нее на загривке.
– Оставь свои штучки, проклятая христоверка! – рыкнул он. – И чтоб больше никаких крестов в воздухе.
Этайн промолчала, хоть и задумалась про себя, что будет, если она начертит распятие и громко помолится Богу. Нали быстро взял себя в руки. Встряхнулся, словно пытаясь избавиться от дурного воспоминания. На его пальцах вновь разгорелось пламя. Горбатый гном пристально посмотрел на дно чаши и поспешно начал свою хриплую песнь.
Этайн не разбирала гортанных повторяющихся слов; но ритм необъяснимо напоминал стук сердца, словно Нали пытался пробудить кого-то от долгого сна. Вновь дохнуло холодом, зловещие синие огоньки затанцевали, задрожали. Под землей что-то шевельнулось, побежало вверх по корням и стволу, затряслись и затрещали над их головами ветви.
Голос Нали превратился в низкий рык:

Содрогнулся Иггдрасиль,
Древний ясень.
С громким скрипом
Пробудился великан.

Гном кивнул Гримниру. Не разжимая хватки на шее Этайн, тот потащил девушку за собой и встал перед каменной аркой, покрывшейся инеем. Перед ними извивалась и шла волнами, словно живая, кромешная тьма. Послышались звуки, отдаленные, призрачные: скрежет стали, сонм голосов, музыка, грубый смех, предсмертные вопли, вой, дикий рев и треск раздираемой плоти, – сквозь корни Иггдрасиля звучали отголоски всех Девяти миров. Этайн прижала к лицу кулаки и укусила себя за палец, чтобы не взмолиться Всевышнему о защите.
Рядом с ней застыл Гримнир; Нали вдруг оборвал свою песнь, и от наступившей тишины у скрелинга  встали дыбом волосы на загривке. Он обернулся…
Внезапно и он, и Этайн покачнулись – гном толкнул Гримнира в спину. Длинные пальцы потянулись к девушке, пытаясь вырвать ее из хватки скрелинга . Она на мгновение встретилась с Нали взглядом: черные глаза гнома блестели похотью и желанием отомстить; Этайн закричала. Гримнир с руганью прижал ее к себе, защищая. Свободной рукой он вцепился Нали в бороду, чтобы свалить его на землю. И тут эхо их борьбы резко оборвалось: все трое провалились в арку и исчезли в сердце Иггдрасиля.

Глава 13

Этайн падала в темноту. Ее нутро пробирал лютый холод, в ушах громыхал лязг мечей, отдавался эхом оглушительный предсмертный вопль. Она открыла глаза и…
…С зеленоватого неба бьет зловещий свет, и невозможно не щуриться. Горизонт затянуло зловещими тучами, молнии сверкают каленым железом, барабанами вторит им гром, созывая на поле брани воронов. Перед ней все выше восстает из земли пирамида. И не из камня земного она, а из человеческой кости – целая пирамида черепов. На девушку смотрят пустые глазницы, насмешливо скрежещут на ветру пожелтевшие зубы, щерятся беззвучно лишенные языков пасти. Они все погибли в Эксетере. Погибли из-за нее. 
Погибли, потому что она открыла данам ворота. 
Старый дурак Годвин спал без задних ног. Мерзкий свин уже излился в нее этим вечером: даже яростные крики данов у городских ворот не могли смирить его аппетит. Было несложно выскользнуть из его мерзкой постели; и девушка покинула дом старого дурака, будто призрак. Никто не смотрел на нее – она была никем, даже не шлюхой, а всего лишь какой-то сиротой из Гластонбери, которую Годвин купил для ночных утех, – так что вскоре она уже прокралась в сердце города. Миновала укрепленные главные ворота, у которых горстка лучников сдерживала бандитов Рыжего Ньяла, пуская стрелы в их щиты и кольчуги. Сквозь ночную тень поспешила вдоль стены и вскоре оказалась у небольших всеми забытых задних ворот. Стороживший их старик Херевард спал так же сладко, как и ее паршивый муженек. Он продолжал храпеть и тогда, когда она отодвинула засов; причмокнул губами, видя во сне вино и девок, когда она забрала его светильник и подала сигнал захватчикам; Хереверд все еще улыбался, когда один из данов перерезал ему глотку. Когда над обреченным Эксетером раздались первые крики, девушка пошла к драккарам…
Она падает на колени и сцепляет в молебном жесте руки. Хочет что-то сказать, но голос не слушается; хочет просить прощения, но не может найти слов. Мертвые не сводят с нее глаз. Обвиняющих. Осуждающих. Хочется закричать, но не хватает дыхания; хочется уползти, но ее сковывает стыд. Она тонет, тяжесть преступления тянет ее вниз, вбивая по уши в холодную землю. 
Понимают ли мертвые? Понимают ли всю тяжесть судьбы подкидыша – брошенного матерью и отцом, нежеланного, оставленного у задней двери монастыря, словно что-то постыдное? Понимают ли мертвые, каково расти без любви? Понимают, каково потерять невинность в постели аббата, каково это, когда тебя продают за тридцать сребреников при первых знаках твоего скорого цветения? Понимают ли мертвые, что значит действительно хотеть умереть? 
Но она не спрашивает, и мертвые не отвечают. В их пустых взглядах нет искупления, нет прощения. Ее накрывает тень. Проливая горькие слезы, она поднимает взгляд к небесам и наблюдает величественную картину: над вершиной пирамиды возвышается крест, а на кресте мужская фигура. Фигура распятого человека. 
Христос! Он восстал, Он несет с собой искупление, как истинный Спаситель мира! В ее груди оживает надежда. Если только она сможет до Него дотянуться… Он – ее путь, ее правда, ее жизнь. Своим благословением Он отпускает грехи, в Его мягкой улыбке откроется ей вечный покой. 
Она с усилием передвигает конечностями, словно краб, ползет на животе, в попытке взобраться по крутому склону пирамиды. Содрогается земля. С грохотом осыпаются черепа. Она в отчаянии ползет вверх, карабкается по злобно скалящимся лицам мертвецов. Под ногами крошатся зубы; ее колени ломают кости глазниц и носов, от ее веса трещат и лопаются хрупкие кости. Она ползет на ощупь, выцарапывает себе путь к вершине, тянется к Христу, умоляя отпустить ей грехи… 
Земля дрожит; пирамида вздымается и осыпается, девушку несет волной, словно листок по груди Ран. Под черепами мертвецов Эксетера проступает древняя ладья, грубая, поросшая мхом – оплетенное корнями подножие исполинского дерева. Оно покрыто глубокими трещинами, из черных, пахнущих кровью расщелин доносятся эхо боевых кличей, звон и скрежет стали. Она поднимает голову, ее охватывает страх. Христос исчезает, а на его месте, под сошедшимися сводом, словно грозовые облака, ветвями, висит распятый одноглазый длиннобородый великан. На его нагих плечах сидят два огромных ворона. 
Громадные птицы смотрят на нее пристально; угольно черные глаза светятся недобрым умом. Они нахохливаются, изгибают гигантские крылья, встряхиваются. И гулко, словно кто-то дует в медный горн, нараспев произносят в унисон: 

Из Змеем обвитого
мирного Мидгарда
идет Суд Одина
по пути Ясеня:
скрелинг проклятый,
Лауфейсона семя;
с ним же дитя,
что верит Распятому,
ворогу общему.

Великан оживает, поворачивает голову, и жилы у него на шее натягиваются, словно корабельные снасти. Он смотрит налево, затем направо, по груди скользит седая борода. И до боли медленно наклоняет голову – так человек пытается разглядеть укусившую его мошку. Поборов страх, она вскидывает голову, встречает его взгляд. Его черная левая глазница пуста, а правое око – цвета бушующего моря. Холодный, ужасающий внимательный взгляд видит ее насквозь, срывает покровы отваги, оставляя ее без защиты. В этом взгляде обретают плоть картины… видения… 
Она видит, как кидает на волнах бурного зимнего моря оплетенный корнями корабль. На носу, под драконьей фигурой, стоит человек; она узнает рыжебородое лицо, посеревшее теперь от забот, искаженное яростью, печалью потери и жаждой отмщения. «Я найду тебя, – шепчет он, и слова его тонут в буре. – Клянусь Одином, найду!» 
Дождь сменяется дымом – он клубится над огромным костром, языки пламени рвутся, танцуя, в ночное небо. Вдалеке шумят волны, по берегу несется эхо смеха. Вокруг костра собралось с десяток человек, все с заплетенными в косы бородами и костяными амулетами; в их глазах ледяной гнев, ладони лежат на рукоятях мечей и топоров. Их предводитель, исполин с кривой спиной и пучком черной соломы вместо бороды, смеется громче всех – и обвинительно тычет пальцем в пришельца. 
– Я тебя помню. Ты служил королю Олафу. С чего бы теперь служить мне? Почему я должен тебе верить, сын Хьялмара? В прошлую нашу встречу, у Силлийских островов, ты жаждал моей крови. 
Теперь вместо смеха слышатся крики и стоны умирающих. Болото усеяно трупами, медное солнце тонет в туманах запада. Исполин лежит в окропленном кровью вереске; он тянется к обломку своего меча, но его противник, широкоплечий сакс в цепях и волчьей шкуре, ставит ногу ему на грудь, глубже вгоняя ему в глотку железный наконечник копья. Из тумана появляется рыжебородый, посеревший, пьяный от крови человек. Он застает сакса врасплох – и опускает ему на спину боевой топор. Смотрит в сумерках на распростертого на земле исполина. «Не смей умирать, ублюдок, – произносит он. – Ты моя приманка». 
За сумерками опускается тьма, человек превращается в витой ясень под усыпанным звездами небом. Под его ветвями курится алтарь, воздух наполнен фимиамом и зловонием крови. Кто-то тащит ее вперед; те же руки срывают с нее одежду и заставляют лечь на алтарь, раскинуть руки. Вот и жрец – седобородый и одноглазый, с железным кинжалом в занесенной руке. Он взывает ко Всеотцу, ему вторит дюжина голосов, и когда их зов достигает пика, жрец вонзает кинжал в ее обнаженную грудь. Она кричит… 
…и отводит взгляд от предрекающих ее гибель глаз великана. Тот смеется – и хохот его похож на гром боевых барабанов, его оглушительные раскаты могли бы потрясти основание самих небес. Она стремглав бежит к неровному краю увитой корнями пропасти; и уже там спотыкается, когда очередной раскат смеха бьет ей под дых. Нога цепляет шишковатую ветвь, и несколько мгновений она балансирует над ужасающей бездной, раскинув руки в стороны и пытаясь нащупать ушедшую из-под ног почву. Она хочет вновь закричать, делает вдох… но срывается во тьму, не успев издать ни звука. 
И звук находит ее сам. Словно соленые водоросли шлепают о борт, словно скрипят уключины; звук унимает дрожь в теле; ревут рога, воют волынки, их шум перемежается со скрежетом железа по кости. Глубоко внизу что-то прерывисто пульсирует, как огромное сердце, в такт отдаленному стуку барабана. Она вслушивается в переплетение звуков, свивающееся в песнь, в балладу о стали… 

Гримнир очнулся,
злобный, не видел
рядом он недруга,
хитрого змея;
Головою потряс,
власы растрепались,
когда обнаружил
Наинна сына.

Сияньем холодным
блестят глаза Нали:
алчет отмстить
за братьев убитых;
под древом он прятался,
сил набираясь,
зубами скрипел,
преисполненный яда.

Речи Нали:
«Внимай, Балегиров сын,
вот он я, Нали,
не немощный карлик;
лживы слова твои,
скоро узнаешь,
что и тебя они
плакать заставят».

Речи Гримнира:
«Храбр ты в тенях,
выродок Наинна,
Нали Древесный сучок!
Выйди на битву,
коль не страшишься,
тебе пропою
погребальную песнь!»

Бурею взвились
в яростной схватке,
словно два змея,
у Мидгарда врат;
Нотта убийца,
Гримнир злокозненный,
на семя Имира
направил свой меч.
В его рукояти
коварная злоба,
в острие лезвия
ужас врага;
Руны кровавые
сталь покрывают,
грань обвивает
резная змея.

В схватке сын Наинна
не был удачлив,
боя бежал
на дрожащих ногах;
Страшен и черен
стал сын Балегира,
на израненном стоя
жеребце Всеотца.

(Молвил Гримнир,
полный презрения:
«Почто убегаешь?
Тебе не мила стала
буря клинков?»)
Укрывшись во тьме,
ворожбу творит Нали;
взывает к теням
и жаркому пламени.
Летит его песнь
в гор Нисафьелля глубины,
Хель мертвого змея
грозит пробудить.

В трупном зловонии
змей лютый поднялся,
дрогнул Путь Ясеня
под весом проклятого;
Скрелинг суровый
костяного соперника
встретить готов
и себя испытать.

(Молвил и Нали,
возвращая обиду:
«Не кичишься, сородич,
в буре клинков
сам теперь захлебнулся?»)

Звоном железа
горя предвестник,
молот кузнечный,
ответил насмешнику;
Прочь ринулся Гримнир,
но не из страха:
судьба змею пасть
лишь при звуках Гьяллархорна.
Прочь по Пути
Балегира сын мчится,
плащ волчий вьется
за могучей спиной;
По гнома приказу
змей торопится следом,
Одина Суд
с собою ведя.

Звуки стихают, отступает тьма, и теперь ее окутывает зеленоватый свет – не прежние зловещие отблески бури, а мягкий солнечный свет, льющийся сквозь лиственный полог. Она открывает глаза и с опаской оглядывается по сторонам… 
Она лежит на ветви – самой малой из переплетающихся ветвей дерева настолько огромного, что она даже не до конца представляет себе его истинный размер; но даже по этой ветви, не опасаясь соскользнуть за край, могут нестись друг рядом с другом две запряженные лошадьми колесницы. Она поднимается на нетвердые ноги. Ветка отходит от общего сплетения, изгибается под немыслимым углом и завершает свой извилистый путь новым нырком в лиственную пучину. Над древом разлилась абсолютная тьма, усеянная звездами и до краев наполненная их сиянием. Этот мир соткан из противоречий: в его открытой всем ветрам пустоте шумит тишина; она бесплотна, иссушена – но пахнет влажной листвой; она мертва – но в ней пульсирует жизнь. Наверху, в укрытых туманом кронах, так высоко, что она едва может рассмотреть, словно солнца, сияют три оплетенных ветвями сферы; сквозь их деревянные клетки льется холодный свет, золотой, зеленый и серебряный – блеклая тень весеннего солнечного сияния, пробивающегося сквозь сучья и листву. В каждую из этих сфер поместится целый мир. И сама она стоит на краю такой же. 
Внезапный и резкий толчок выбивает почву у нее из-под ног. Она неудачно падает, сдирает ладони о жесткую кору; ссадины кровоточат, и воздух наполняет густой медный запах. 
Ее кровь. 
Ее запах. 
Это зловоние поднимается в воздух, качается и вьется кольцами, словно алый туман, крича о ней всем жадным до крови созданиям, рыщущим в бездне между мирами. Она сжимает кулаки, пытается разогнать туман. И шепчет слова молитвы. 
В ответ доносится оглушительный вой. Почувствовав необъяснимый страх, она вскакивает, бежит назад. Она не успевает сделать и десятка шагов, как стена ветвей взрывается. И она замирает на месте. 
Сквозь дымку пыли к ней бежит волк. Черное чудище, в холке в три раза выше даже высокого человека, со вздыбленной на загривке шерстью и горящими в полумраке Мидгарда глазами. 
Эти злые красные, словно уголья в горне кузнеца, глаза ей знакомы. 
Глаза скрелинга. 
А за волком по пятам извивается кольцами оживший ужас, поднявшийся из кошмарной бездны змей в костяном доспехе – бледное отродье Нидхегга с диким взглядом; в его глазах она видит ненасытный голод, заглушить который не сможет ни одна добыча. Но все же змей не оставит попыток. И начнет он с нее. С невнятным криком она бросается прочь. 
Волк одним прыжком нагоняет ее, его зловонное дыхание жжет ее шею; зажмурившись и шепча слова молитвы, она ждет, что он перекусит ей глотку, – она даже рада умереть быстро, чтобы не видеть, как ее плоть исчезает в змеиной утробе. Но зверь не собирается рвать ее на части – он на ходу подхватывает ее и тащит в громадной пасти, словно волчица – свое дитя. Он несется вперед, без заминки кидается вправо и взлетает над пропастью. На мгновение под ними застывает пустота. Но даже на пороге смерти она не может сдержать любопытство и заглядывает в глубину под Мидгардом. Она смотрит на корни Иггдрасиля и на краткий миг замечает блеск выложенного камнями Колодца Урд, из которого черпают воду три женщины. Они тоже поднимают головы и смотрят на нее одновременно удивленно, безразлично и с неприкрытой злобой. 
Но тут… приземление отдает болью в груди. Скребут, срывают кору когти – это волк пытается зацепиться, вскарабкаться по опасно треснувшей ветви. Он оглядывается, и она вновь смотрит на пропасть, на змея, которому остается лишь шипеть и извиваться от ярости. Волк тихо рычит, словно смеется победно – и затихает, когда зловещая тень падает на ветку. Тень великана. 
Сорвавшись с места, держа ее в зубах, словно безвольный мешок с костями, волк несется по ветке к ее основанию, к месту переплетения дерева и глины, где под мрачным навесом кроны скрывается покрытая рунами каменная арка. Волк бежит к ней, что есть духу, хотя ветвь – а великан в своей ярости ее не щадит – дрожит и трещит под его весом. 
Она кричит. Слишком далеко, они не успеют… 
Вдруг все переворачивается. Мир предстает под другим углом, словно кто-то вплетает уверенной рукой еще одну нить в полотно мироздания. Перед ее внутренним взором стоят у Колодца Урд три женщины: старуха, словно вырезанная из китовой кости и хряща; величавая дроттнинг, облаченная в шелка и золото; и тонконогая девушка, хилая и болезненная. Удивленные, безразличные и злые. И падение в бездну Междумирья оборачивается совсем другим полетом – во тьму за аркой, назад в мир Людей. 
Ее нутро пробирал лютый холод, в ушах отдавался эхом лязг железа и оглушительный предсмертный вопль. Этайн падала в темноту…

Глава 14

Полет оказался совсем коротким – словно она упала с высоты своего роста, но все внутри Этайн кричало о том, что она преодолела немыслимое расстояние. Она больно ударилась о землю, а когда попыталась привстать, руки пронзила боль. Под ней что-то хрустнуло с тошнотворным звуком ломающихся костей. Вокруг стоял зловонный запах древесной пыли и истлевшего савана – Этайн лежала на животе и ловила ртом воздух, словно выброшенная на берег рыба. Ее бил озноб, по телу пробегали судороги. Свет немилосердно бил в глаза, и она слепла из-за слез.
– Г-господь… Всемогущий… – выдавила она.
Этайн со стоном перекатилась на спину, кое-как села – снова затрещали под ее весом старые кости. И вдруг она с ужасом вспомнила: гору черепов, рассыпающихся под ней, одноглазого великана, ненасытного змея.  В панике взмахнув руками, она поползла назад и ползла до тех пор, пока не уткнулась спиной в жесткую каменную стену.
– Ч-что произошло? – выдохнула Этайн, глаза ее расширились от страха. – Где… Где?..
Тут раздался смешок. Вглядевшись в темноту, она поняла, что напротив кто-то сидит – силуэт был надежно укрыт тенями. По спине у нее побежали мурашки, внутри все оборвалось – она вспомнила мерзкого гнома Нали, его цепкие руки и безжизненные глаза.
– Кто здесь? – прошептала она. – Гримнир?
Незнакомец наклонился вперед; и точно: струящийся сверху молочный свет выхватил из мрака волчье лицо Гримнира. Он откинул голову. Амулеты из кости и серебра забренчали в жестких черных волосах, под густыми бровями зажглись красные угольки глаз.
– Я что, похож на поганого гнома?
– Где он?
Этайн огляделась – глаза понемногу привыкали к полумраку. Пропали гномьи светильники и каменная чаша, полная загадочных голубых огней; теперь они сидели в выложенной камнями каморке с низким потолком. По нему и по стенам ползли узловатые корни дерева, много лет назад пробившие себе путь через камень саркофага в центре каморки.
– Он… гнался за мной. Хотел схватить, – она посмотрела на Гримнира. – И где он теперь?
– Гниет в Хельхейме, если норны воздали ему должное, – проворчал Гримнир. – Nár!  Не знаю я, куда подевался этот слизняк. Но бежал он так, что только пятки сверкали. Надо было прирезать гаденыша, как только проход открыл. Мерзкий слизняк!
И вновь по спине Этайн поползли мурашки.
– Он нас чем-то отравил… – сказала она, чувствуя ком в горле. – Добавил в огонь какие-то ядовитые травы… Или это была нечестивая уловка, чтобы мы приняли его за колдуна… Он наслал на нас те богохульные образы!
– Никаких уловок. Ни трав, ни яда. Никаких поганых образов. Мы прошли по Пути Ясеня.
Гримнир покачался, сидя на корточках. Когда он вновь заговорил, в голосе чувствовалось уважение – то же, что он проявил к Хрольфу, сыну Асгримма.
– Путь Ясеня! Дорога могучего Иггдрасиля, чьи ветви оплетают и пронизывают все сущее, от Асгарда через все Девять миров к холодным корням Нифльхейма. Балегир ходил по нему; и старый Гифр, когда асы изгнали мой народ из Йотунхейма. А теперь и я тоже.
– Нет! – замотала головой Этайн.
Она стоит на ветви – самой малой из переплетающихся ветвей огромного дерева – где-то наверху, словно солнца, сияют три оплетенных сферы… льется холодный свет, золотой, зеленый и серебряный – в каждую из этих сфер поместится целый мир… 
– Это невозможно! Твои варварские легенды – лишь туман и притворство, ложь приспешников Дьявола! Я не верю…
– Ты уже дважды назвала меня лжецом, маленькая тупица, – Гримнир поднялся. – Назовешь еще раз – пожалеешь.
Шаркая ногами и сутулясь под низким потолком каморки, он начал искать выход, пиная кости и круша под стопой ребра. Потом остановился и бросил взгляд на Этайн.
– Ты не веришь, что мы шли по Пути Ясеня, но в то, что твой Распятый Бог восстал из мертвых, ходил по воде и превращал ее в вино, ты веришь?
– Так сказано в Писании.
– Так… Ха! Сказано, да? Но разве ты видела , как он это делал? Может, твой отец это видел? Нет? Может, брат твоей матери видел и рассказал потом остальным у костра на Совете? Нет? И все же это я неправ, а ты, со своими несчастными книжонками и историей в пару сотен лет, права? Даже после того, как видела Путь Ясеня своими, чтоб их, глазами?
– Я видела лишь наваждение Дьявола, – ответила она упрямо.
Гримнир вдруг нагнулся и начал что-то выискивать среди мусора. Когда он выпрямился, то кинул свою добычу в нее. Этайн против воли вздрогнула. Маленький снаряд стукнул ее в плечо и упал ей на колени – блестящее тяжелое украшение, пряжка мечевой перевязи, истлевшей давным-давно. Узлы из золотой филиграни мерцали, словно пряжку сплели вчера.
– Передай Распятому Богу, – буркнул, усмехнувшись, Гримнир. – Плата за добротный платок, который он накинул тебе на глаза.
– Мне тебя жаль, – ответила Этайн, даже не пытаясь скрыть презрения. Она устала танцевать на носках, будто по углям, из страха его обидеть. – Мне тебя жаль, и я буду молиться о спасении твоей души.
– Побереги силы, – ответил Гримнир, отвечая презрением на презрение. – Этому слизняку Полудану твоя жалость нужнее, чем мне. Его судный день не за горами!
– А жаль мне все равно тебя. – Этайн поджала под себя ноги и, хватаясь за корни и выступающие из стены камни, поднялась. Она все еще дрожала всем телом, перед глазами немного плыло, но стоять она могла.
– Может быть, я что-то и упускаю; может быть, над небесами и под землей есть то, чего я не понимаю и чего боюсь, то, чье существование я буду отрицать до последнего своего вздоха, – но угасает не мой мир. Ты сам сказал: ты последний из своего рода. Ты признал, что Старый мир обречен на гибель, но тебе необязательно погибать вместе с ним. Ньял ошибался – даже такое чудовище, как ты, найдет искупление в глазах Господних. Забудь о своем нелепом походе и своей глупой жажде мести! Ты обретешь мир и спасение, стоит лишь попросить…
Гримнир резко повернулся к ней.
– Нелепый, да? Глупый? – С его желтых клыков сорвались капли слюны; через секунду он уже наматывал ее волосы на кулак, подтягивая ее к себе. – Скажи это всем куинар, которых этот ублюдок Полудан предал, наведя на них Данов Копья в Ютландии! Скажи моему брату Хрунгниру, павшему от его руки! Мертвецы жаждут не спасения, маленькая тупица! Они жаждут крови! Тень моего брата вопит о крови, о мести! И клянусь богами, он их получит! – Гримнир отшвырнул ее. – Мир? Пф! Оставь себе пустые обещания Распятого Бога. Я не желаю жить среди жидкокровых христоверов.
Этайн пошатнулась, но все же удержалась на ногах.
– Неважно, хочешь ты этого или нет. Мир таков, как есть, и если ты не решил перерезать себе глотку, ты будешь  его частью, – ответила она. – В мире твоих предков можно пересечь океан по дереву, но в нашем для этого понадобится лодка – и сейчас нам нужны лодки, чтобы плыть на запад. А ты топчешься по центру Зеландии и чего-то ждешь. Чего? Того, что мы отыщем волшебную дверь в Англию? Я отвечу тебе так же – пф!  Веди нас на запад, и, может быть, вместе мы сможем переплыть океан и настичь твою добычу!
Но Гримнир только фыркнул и прошаркал вглубь каморки, туда, где за поворотом виднелся проход – должно быть, ведущий наружу. Он исчез; через несколько секунд раздался звук удара: он что-то пинал деревянной подбитой гвоздями сандалией. Раз. Другой. На третий раз камни осыпались, и каморку залило светом.
Гримнир рассмеялся.
– Кто еще топчется, подкидыш!
Этайн подавила раздраженный вздох. Она медленно пошла вперед, волоча ноги по пыльной каморке. В животе скребся жестокий голод. Она замерзла. Разозлилась на Гримнира. Сердце все еще разрывалось из-за Ньяла, о нем она переживала даже больше, чем о себе. А этот кошмар все не кончался: они совсем затерялись в Зеландии, и этот негодяй собирался бродить по ней, пока… пока что? Пока не прислушается к ее совету? Скорее свиньи полетят! И все же, с молитвой о конце этого кошмара на устах, она пошла за Гримниром на свет.
Переступая через клубки сгнивших корней, Этайн выбралась из древней гробницы – скрытой под высоким зеленым холмом, насыпанным на возвышенности, а потому еще более приметным. На вершине гробницы и вокруг нее росли узловатые ясени, но этот остров кольцом окружала роща развесистых каштанов и подпоясанных мхом широких дубов. Было тепло, западный ветерок ерошил медные волосы Этайн и улетал в голубое, как васильковое поле, небо, преследуя кружевные облака.
– Боже Всемогущий, – прошептала она, перекрестившись: листья деревьев были сочного зеленого цвета, как в самом начале весны.
Но ведь шел снег , – подумала она. – Всего час назад шел снег, а еще зима не наступила!  Ноги подкосились. Она упала коленями на траву, разросшуюся вокруг гробницы, и огляделась, не веря своим глазам: всего за час на смену поздней осени пришла молодая весна.
– Это… невозможно!
Но если наступила весна, значит… в голове замелькали мысли. Что же День Гнева? Свершился ли с наступлением нового года Армагеддон?  Не было вокруг признаков разрухи и несчастий, не осталось ни следа от казней, тьмы и грозовых облаков. Лишь солнечный свет, согревающий ее тело теплый ветерок и аромат здоровой чистой земли.
– Где мы? – спросила она громко, чувствуя на сердце ледяные когти ужаса. – Где мы, разрази тебя гром? К-как этот несчастный негодяй… где?..
– Путь Ясеня, говорил я тебе, – с ликованием раздул ноздри Гримнир. – А это, – он ткнул пальцем в поросший мхом покосившийся камень у подножия холма, лучи солнца пятнами выхватывали вырезанные глубоко руны, – а это вернее скажет нам, что мы в Англии. Прочти. Прочти и сама  скажи мне, где мы.
Гримнир тяжело опустился на один из торчащих корней ясеня. В ярком свете солнца он казался другим, более мрачным и свирепым; даже в глазах, сощуренных до узких щелок, горела чудовищная жажда убийства.
– Пф!  – фыркнул он вдруг, зачерпнув рукой земли у холма. – Точно Англия. Это место просто сочится ядом твоего Распятого Бога. Я его чувствую. Даже земля обжигает, стоит только коснуться ее. И тишина…
Но Этайн не обращала на него внимания. Она с трудом подошла к рунному камню и впилась взглядом в надпись. Порядок рун был ей знаком: они складывались в названия, которые Этайн, еще в детстве пробираясь украдкой в библиотеку Гластонбери, видела в исторических трудах Беды Достопочтенного. Она провела по ним дрожащим пальцем:

ХЕНГИСТ ЮНЫЙ,
МОГУЧИЙ ТАН КЕНВАЛА,
УБИЛ ГАДЕОНА ДУМНОНСКОГО
И САМ БЫЛ РАНЕН СМЕРТЕЛЬНО

– Невозможно, – пробормотала она.
Этайн поднялась на ноги и поковыляла к вершине холма. Она оглянулась… и замерла. Чувство узнавания, испытанное ею при виде рун, вернулось, стоило ей осмотреться. Она неторопливо сделала круг, с каждым шагом это чувство становилось лишь сильнее.
– Ну как? – произнес Гримнир, прервав ее размышления.
– Этого… не может быть! – она шагнула, не разбирая дороги, и упала на четвереньки. – Нет, этого не может быть!
Он вскочил на ноги и в несколько широких шагов оказался с ней рядом. Толкнул ее сандалией в бок. Этайн опрокинулась на спину, по ее щекам бежали слезы.
– Говори.
– Я знаю, – всхлипнула она. – Я з-знаю это место. Это Хульный холм в лесу Саллоу. В дет… В детстве я слышала, что у этого места дурная слава, это логово гоблинов и ведьм.
– Мы в Англии?
Час назад я была в Зеландии. 
– Это Уэссекс? – рявкнул он.
Этайн кивнула. Час назад я была в Зеландии, и еще не наступила зима; час назад я упала в древесную арку, и вот я в Англии, и уже весна!.. 
– Д-до Гластонбери полдня пути на запад, – прошептала она, только теперь полностью осознав свое положение. Она ненавидела Англию, она страдала здесь настолько, что с радостью променяла ее на рабство и насилие от рук данов.
И вот я снова здесь. 
Гримнир довольно заворчал.
– Тогда помолись о черной душе этого слизняка. Есть поблизости деревни? – Этайн снова кивнула. – Хорошо. С них и начнем. Кто-нибудь из этих английских ублюдков да слышал о Бьярки-Полудане.

Книга вторая

Уэссекское княжество, юг Англии

Глава 1

Этайн доводилось видеть, как гниют под открытым небом мертвецы; она смотрела, как даны казнят пленников у стен Эксетера, как насаживают их головы на пики, чтобы подавать сигнал морякам на своем судне; когда прибыли другие викинги, видела она, как четвертуют, варят в масле, свежуют заживо – а ее муж-градоправитель все искал в своем стане предателей, когда даны вернули себе власть. Но этот мерзкий старый хрен Годвин, купивший ее у аббата Гластонбери, когда ей не было и четырнадцати, даже представить себе не мог, что предатель скрывается в его собственной постели. В ночь бойни при Эксетере она убедилась, что можно убить человека множеством способов. И все же, не считая изображений Христа на кресте, ни разу еще она не видела распятого тела.
Словно кукла из сморщенной кожи, натянутой на скелет. Вонзенные в запястья тяжелые гвозди, покрытые пятнами ржавчины и засохшей крови, вошли глубоко в ствол ясеня, будто кто-то хотел принести дань языческим богам – или посмеяться над Христом. Бедняга лишился носа, а губы и глаза его уже давно покоились в вороньих животах. Пустые глазницы смотрели прямо на Этайн, посеревшая соломенная борода не прикрывала гнилых желтых зубов. Искаженный агонией рот открылся в немом крике.
– Уже год тут висит, если не больше, – произнес Гримнир так, словно наткнуться в лесу на распятого человека было для него привычным делом. – Наверное, деревня уже близко.
Этайн помедлила еще мгновение, рассматривая мертвеца, и поспешила вслед за Гримниром.
О лесе Саллоу шла дурная слава. Он напоминал Темнолесье, пристанище троллей, которое, по легендам, растянулось на полмира. Они шли по узкой, поросшей сорными травами тропе, вьющейся меж скрытых подо мхом стволов искривленных деревьев, – одной из многих троп с тех пор, как они оставили Хульный холм. Гримнир уверенно вел ее на северо-запад. Этайн заверила его, что именно там стоят на опушке леса несколько городов.
– Почему не к южному побережью? К острову Уайт, о котором ты рассказывала? – спросил Гримнир, подозрительно щурясь.
– Полгода назад – да. Но теперь пришло время набегов, – ответила она. – Если хочешь посмотреть на пустые длинные дома и безлюдные берега, нам верная дорога на Уайт. Но если тебе все же нужны даны или саксы, знавшие твоего Бьярки, нам надо понять, где сейчас сражаются.
Гримнир одобрительно рыкнул на это, и они двинулись на север.
За одним долгим часом ходьбы тянулся другой, они шли между густо поросших листвой деревьев, слушали щебет птиц в ветвях; в эти однообразные минуты Этайн пыталась понять, что же все-таки произошло.
– Испытание, – воскликнула она, заслужив этим злобный взгляд Гримнира, куда выразительнее любой брани.
Но она не сомневалась в своей догадке: этот кошмар точно был испытанием. Без сомнения. Ведь разве не испытывает Господь веру рабов своих? Словно Иова, Он лишил ее всех благ. Всевышний забросил ее в самую пучину языческого хаоса, отдал ее на милость чудовищу из легенд; Отец Небесный столкнул ее с колдовством, с видениями, которые легко могли сломать ее, пошатнуть ее веру. Но не сломали и не пошатнули. Она с честью прошла эту проверку, сохранив разум и лишь сильнее уверовав. Чувствуя, как разливается в груди ликующее чувство, она вынудила Гримнира остановиться на окруженном ивами перекрестке забытого пути через Саллоу; там она опустилась на колени и пропела Господу благодарственный молебен.
Когда солнце покатилось к закату и лес начал чересчур стремительно тонуть в сумерках, голодная, стершая ноги Этайн пыталась угадать, какие еще ее ждут испытания. Когда все это закончится? Что пророчил ей зловещий распятый на дереве труп? Может, Ньял…
Гримнир вдруг остановился, и погруженная в раздумья Этайн чуть не наступила ему на пятки. Его рука скользнула к рукоятке сакса, он тихо выругался. А причина его беспокойства уже виднелась впереди.
Они набрели на деревню.
Как и большинство лесных поселений, она была небольшой: всего-то дюжина покрытых сеном глиняных домишек вокруг церкви из грубого кирпича, отгородившихся от леса косым частоколом и рвом. Этайн с первого взгляда поняла, как деревне удалось укрыться от их глаз: в домах не горели огни; не лаяли, заслышав их шаги, собаки. Не слышно было молота кузнеца, не переговаривались у колодца женщины, не шумели за работой мужчины и их дети, занятые своими делами. Деревня словно вымерла.
Гримнир знаком велел ей идти за ним. Солнце било сквозь листву и окрашивало все в изумрудный оттенок, напоминающий ей о кошмарном путешествии под сенью Иггдрасиля. Этайн вздрогнула и пошла за Гримниром через заросшие сорной травой поляны и пустующее пастбище с упавшими плетнями. Еще не дойдя до рва, она заметила признаки беды: сгоревшую солому на крышах, обуглившееся дерево и почерневшие камни. От разграбленной церкви остался один лишь выпотрошенный остов. Этайн подумала, что, может быть, конец света все же не обошел их стороной.
Гримнир спрыгнул в ров, взбаламутив мелкую воду, и протиснулся сквозь поросшую травой дыру в частоколе. Этайн последовала за ним.
– Молчат, – сказал Гримнир скорее себе, чем ей. Он потянул носом воздух, припал к земле и зафыркал по-звериному. – Словно забыли, кто они такие.
– Кто?
Гримнир покосился на нее.
– Ландветтир. Тьфу!  Дело рук твоего Распятого Бога.
– Ты уже говорил. Что еще за ландветтир? 
– Духи камней и деревьев. А в лесах, где их душат полчища таких, как ты… – он не стал договаривать.
– И где же эти «полчища»? – Этайн кивнула на деревню.
Гримнир фыркнул.
– Эти? Почем мне знать? Тут давно никого нет. Уже год так точно, судя по тому прибитому к дереву ублюдку.
– Уверен?
Гримнир не ответил. Почему-то узнав, что это дело рук людей, а не божественного провидения, Этайн почувствовала себя немного спокойнее.
Лесная тропа, достигнув деревни, превратилась в улицу – если можно было дать это громкое имя изрезанной бороздами полоске земли с лачугами по обеим сторонам. Она вела в сердце деревни, к приземистой церкви, возвышавшейся над домами, словно увитый плющом феодал с каменными бровями, а затем вновь вилась, углубляясь в лес. Чем дальше они заходили, тем реже росли деревья, Этайн знала – это верный знак, что скоро они выйдут на опушку.
Она молча следовала за Гримниром, прокладывавшим дорогу. Скрелинг  осматривался по сторонам, не убирая руку с рукояти сакса. В теплом воздухе звенели комары и мошки; шерстяная одежда Этайн, которая должна была греть ее суровой датской зимой, насквозь промокла от пота. Девушка не задавала лишних вопросов. Не имело значения, кто и почему сжег деревню; она знала, что убитые лежат в какой-нибудь неглубокой могиле и что прибитый к дереву человек скорее всего был или старостой, или священником. Гримниру мог и не произносить это вслух.
Она отстала, чтобы заглянуть в одну из лачуг. Соломенная крыша прохудилась, сквозь утоптанный земляной пол проросла крапива. Кто бы ни уничтожил деревню, они еще долго бродили по ней, выискивая все ценное. После них остались лишь развалины; на глаза попались обломки веретена и ткацкого станка, щепки стола, гнилые тряпицы, когда-то бывшие одеждой. Ее внимание привлекла почти незаметная среди сорняков вещица. Этайн протянула руку и подняла ее – у нее в ладони оказалась искусно вырезанная из дерева голова детской куклы, побеленная и безликая. Брошенная – такая одинокая, что у Этайн сердце защемило от тоски. Она аккуратно положила голову обратно и, перекрестив ее, помолилась про себя за живших здесь когда-то людей.
– Подкидыш, – позвал ее Гримнир.
Он успел дойти до церкви, безыскусной постройки из красноватого песчаника, грубо отесанного и кое-как уложенного один на другой. Деревянное крыльцо почти полностью сгорело, обугленные ставни узких окон криво висели на ржавых петлях. Две дыры, прорезанные в двери на уровне пояса, соединяла тяжелая цепь с толстой заклепкой.
Гримнир поманил ее к себе. С тяжелым сердцем Этайн взобралась на крыльцо и прошла вслед за ним. Она коснулась нагретого солнцем камня, встала на цыпочки, чтобы заглянуть в увитое плющом окно. И поняла, что ошибалась. Не было никакой неглубокой могилы.
– Вот и твои полчища.
Весь неф и подножие тенистого алтаря усыпали обугленные и сломанные людские кости. Черепа, ребра, позвоночники, длинные и короткие кости, пальцы, зубы… Вот скелет младенца, скорчившегося в бесплотных объятиях матери, вот сваленные в кучу дети, черепа мужчин, треснувшие от ударов секир. В ушах Этайн ожили крики ужаса…
– Это дело рук язычников, – сказала она, отвернувшись. – Ни один богобоязненный человек не осмелится так осквернить церковь, неважно, насколько он отчаян и жесток.
Гримнир растянул губы в свирепой усмешке.
– Хорошо! Значит, у нас есть след. Вряд ли ублюдки потащились сюда, чтобы разграбить только эту дыру, скорее всего, они надеялись на добычу покрупнее. Может, на города, о которых ты говорила, а? И может, они все еще рыщут неподалеку…
Этайн пожала плечами и кивнула.
– Возможно, – медленно ответила она.
– Что?
Этайн оглянулась.
– Мы с Ньялом… в прошлом году были в Саттоне, на границе с Корнуоллом, готовились плыть с паломниками к франкским берегам. И мы не слышали ни о каких набегах, тем более в Уэссексе. Странно это, вот и все.
– Можешь спросить об этом первого попавшегося нам дана, – пробормотал Гримнир. – В дорогу. Мы успеем пройти еще много миль до темноты.
Он направился вперед по изрезанной колеями тропе, которая должна была вывести их к опушке. Этайн шагнула вслед за ним, но замешкалась. Она обернулась, взглянула на деревушку. К концу лета от нее останется лишь поросшая терновником и крапивой поляна. Деревянные балки сгниют на сыром воздухе, камни раскрошатся, церковь рухнет, похоронив под собой людские кости. Интересно, как называлась эта деревня. Она чем-то напоминала ее саму – сироту, отсеченную безжалостным кинжалом Судьбы от предков, от истории своего рода.
Молясь об упокоении душ погибших в этой резне людей, она развернулась и пошла за Гримниром.

Глава 2

Нельзя было сказать, где именно кончается Саллоу. Могучие старые древа уступали место молодым, а те рассыпались по тонущим в вереске и утеснике холмам. Хотя эти цветущие места казались мирными, Этайн замечала повсюду следы войны: сожженные, поломанные деревья и плетни, непаханые поля, обглоданные скелеты деревень и домов, разграбленных алчными мародерами. В нескольких милях от них, скрывая румяное лицо садившегося солнца за плотной черной вуалью, поднимался в небо темный столп дыма.
– Здесь что-то не так, – сказала Этайн, смотря на него из-под козырька ладони. – Это не похоже на обычный набег. Здесь пахнет войной – мы должны были услышать о ней в Саттоне. Дезертиры, беженцы – кто-нибудь да рассказал бы. Боже! О таком мы бы и в Дании узнали!
Лесная тропа влилась в бегущую с юга изъезженную дорогу; и ездили по ней не только колесницы, но и всадники – сложно было не узнать следы лошадиных подков.
– Да. И все же вокруг идут сражения, – Гримнир, слушавший на корточках дрожь земли, поднялся. – Пока не поймем, что здесь творится, на этой чертовой дороге нам лучше не появляться. А то еще поймаем грудью копье от кучки лошадников.
Гримнир осторожно, окольными путями повел ее туда, где клубился дым. Они обходили стороной открытые места и пригорки, держались покрытых сумерками низин, в которых уже собирался промозглый туман; шли вдоль каменистого берега быстрой глубокой реки, вздувшейся от стаявшего снега. Река текла в том же направлении, куда шли и они, – на северо-запад.
Промерзшая до костей Этайн плелась вслед за своим проводником. Разум оцепенел, ноги налились свинцом; в мокрой от пота накидке было холодно до дрожи, желудок сводило от голода – ей удалось только перехватить днем горстку ягод. Она держалась на ногах на одном упрямстве. Но и ему вскоре пришел конец. Этайн запнулась в темноте, тяжело привалилась к корявому дубу и, закашлявшись, опустилась на землю.
Она не знала, сколько времени просидела у подножия дерева. Может быть, лишь несколько минут, а может, и целый час. Гримниру на это было плевать, у нее над ухом вскоре раздался резкий шепот:
– Вставай, моя изнеженная тупица, – произнес он. – Не то ты место выбрала для сна. Я разведал вокруг. Еще немного, и я дам тебе отдохнуть.
Этайн кивнула и с трудом поднялась. Гримнир, придерживая ее за плечо, топал рядом, направляя, подталкивая, а иногда даже волоча ее на себе. Вскоре она с изумлением почувствовала, что идет почти по колено в ледяной воде. Сбросив оцепенение, она огляделась вокруг, пытаясь понять, как давно опустилась на землю ночь.
Мелкая вода плескала о каменистое дно. Гримнир почти на себе перенес ее по броду через речной поток. На дальнем берегу, освещенная ползущим по пологому склону холма рыжим заревом, стояла разрушенная мельница с давно прогнившим колесом; ее заложили в незапамятные времена, на камнях фундамента были видны следы инструментов давно умерших и забытых мастеров. Гримнир помог Этайн вылезти на берег неподалеку от мельницы.
Все здесь бурно поросло травой, над зарослями терновника и жимолости часовыми на посту возвышались ивы, мельничный ручей зарос камышом. От реки вела тропинка – к вершине холма, на котором виднелись в свете далекого огня развалины римской виллы. С другой стороны холма слышались сонмы людских голосов, лошадиное ржание, звуки медных рогов и гулкий стук барабанов, кто-то отдавал приказы, кто-то яростно кричал.
Гримнир подал Этайн знак идти за ним и ступил на тропу. Он осторожно обходил древние, отшлифованные временем влажные булыжники, которые прятались в траве. Тусклый свет выхватывал из тьмы то немногое, что осталось от виллы: несколько увитых плющом стен с трещинами и сломанные колонны, лет сто назад подпиравшие сгнившую теперь крышу. И все же кое-где на стенах были заметны следы добротной штукатурки, а на полу, под слоем грязи, веток и листьев мелькала на удивление яркая галечная мозаика. Под присмотром Гримнира Этайн прокралась по развалинам виллы к месту, где когда-то стояли главные ворота. Теперь же пустая арка вела в самое сердце Адского пекла.
В ночное небо поднимался дым ревущих костров. Сотни воинов стягивались к островному городу посередине неглубокой реки – в нее и впадала речушка, которую они с Гримниром перешли вброд. Скользкие берега острова защищали земляные укрепления и частокол, позади него стоял стеной второй такой же; за ним, вокруг сгоревшей церкви, виднелись покрытые свежей соломой дома и залы с остроконечными крышами. И мужчины, и женщины обороняли внешний частокол.
В небо взмыл град горящих стрел, метивших за оба частокола, прямо в дома. Занялась солома на крышах – запах дыма смешался с удушливой вонью грязи, немытых тел, крови, мочи и испражнений. Горожане ответили на залп нестройным потоком стрел и метательных копий.
– Знаешь это место? – покосился на Этайн Гримнир.
Она пожала плечами.
– Не уверена… – она напрягла память, пытаясь вспомнить название столь хорошо укрепленного островного города; на ум шло лишь одно. – Думаю, это Брод Нунны. Лес западнее и немного южнее нас.
Гримнир фыркнул.
– Бой почти закончен.
Осаждающие город воины были одеты в кольчуги и сражались под развевающимися знаменами – если Этайн не обманывали глаза, на черной ткани белела ива. Войско бросило все силы на ворота Брода Нунны. Несколько оголенных по пояс крепких мужчин подхватили таран из окованных железом бревен и пошли к воротам. Их товарищи укрывали их щитами, защищая от стрел горожан. Остальные толпились позади, готовые атаковать. С вершины пригорка Гримнир и Этайн видели, что и защитники города готовятся скрестить копья в последний раз.
Тут над гулом боя зазвучал женский голос. Нападавшие замерли, слушая ее песню – знакомую песню на привычном Этайн языке:

О, вижу я наших отцов и матерей.
О, вижу я наших братьев и сестер.
О, вот и мой муж, на пороге Вальгаллы.
Эйнхерии с ним вместе ждут Рагнарек.
Зовет он меня, не держите.
О, вижу валькирий, дочерей Одина!

На мгновение повисла тишина, а потом воздух снова наполнился шумом и лязгом осады.
– Это даны, – не веря самой себе, произнесла Этайн. – В Броде Нунны живут даны!
– В прошлом году приплыли, – произнесли позади.
Гримнир с ловкостью змеи обернулся и вытащил из ножен клинок, Этайн тут же различила рядом изможденного молодого сакса с бледным худым лицом. На его подбородке выбилось несколько пучков светлых волос. Юноша отскочил – то ли при виде обнаженного меча, то ли от сжимающего его воина с горящими красными глазами и клыками, торчащими изо рта.
– Боже милостивый! – успел пролепетать он, прежде чем Гримнир сомкнул пальцы на его горле.
Он впечатал юношу спиной в стену, самодельный нож из оленьего рога выпал у того из руки и со стуком упал на землю. Гримнир взглянул на него и снова вперился в сакса ненавидящим взглядом.
– Маленький тупица!
– Подожди! – воскликнула Этайн. Она подбежала к Гримниру. – Кто пришел в прошлом году? Дай ему сказать. Кто пришел в прошлом году?
Гримнир чуть ослабил хватку.
– Отвечай ей!
– Д-даны, – выдохнул сакс. – Армия Вилобородого. Пришли в прошлом году и скинули короля Этельреда. Эти вот заняли Брод Нунны, убили моего па и обесчестили мою ма. Сестер своих я с тех пор не видел.
– Свен Вилобородый? – переспросила Этайн. – Король данов? Это невозможно! В прошлом году он воевал с королем Норвегии!
– Ну и с королем Уэссекса тоже! – ответил юноша. – Он шибко разозлился, когда Этельред на день Святого Брайса пару лет назад убил его сестру и вырезал всех остальных сраных данов в Уэссексе. А я скажу, что многие из них по заслугам получили! Мерзкие ублюдки – и Вилобородый хуже их всех! Пропади он пропадом!
Этайн нахмурилась. Она открыла было рот, но Гримнир перебил ее:
– А Полудан при нем?
Юный сакс недоуменно пожал плечами.
Гримнир крепче взял его за горло.
– Я спросил, при нем ли Полудан, жидкокровый ты слизняк!
Лицо юноши побагровело.
– Н-никогда… о нем… не слышал…
Этайн повисла на руке Гримнира.
– Возможно, король Свен и король Олаф заключили мир. Они оба праведные христиане, и ни один из них не простит Полудану предательства. Может, сами даны и объявили его преступником.
Гримнир заворчал и отпустил сакса.
– Похоже на правду, – нехотя признал он.
Юноша разглядывал их, потирая шею. В прищуренных глазах плескалось подозрение.
– Кому вы голову дурите? Король Олаф? Его много лет как убили. Ма всегда говорила, что это дьявол ему удружил.

Этайн и Гримнир переглянулись. Девушка посмотрела на сакса, как на умалишенного.
– Олаф, сын Триггва, жив.
– Да хватит! – ответил юноша. – Язычники убили его при Свольдере, ма говорила, я в этот же год родился. В Великий год.
– Но этого… Этого н-не может быть, – пробормотала Этайн, запинаясь. – Великий год… сейчас… Этот  год Великий.
Ее лицо стало белее снега, словно она вскрыла себе ножом артерию. Она считала, что эта весна – весна того года, который аббат Эйншем звал Великим: anno Domini  1000, конец времен, когда ждали пришествия Христа. Она перекрестилась дрожащей рукой.
– Иисус, Мария и Иосиф!
– Что? – спросил Гримнир.
Но Этайн его не слышала. Она взволнованно шагала взад и вперед.
– А ведь похоже на правду. Невозможную, неверную – но все-таки. Это запустение, и вот почему я не понимаю, о чем он… Господи, помоги мне! – она сжала руки у груди, не решаясь задать еще один вопрос. Страшась ответа, который докажет, что она проклята или безумна. – И какой… какой же год идет сейчас? 
Юный сакс чуть не засмеялся – но взгляд Гримнира стер улыбку с его лица.
– Какой год?
– Священники говорят, сейчас тысяча четырнадцатый год от рождества Господа нашего Христа, – ответил сакс, тоже крестясь.
Этайн думала, что Гримнир придет в ярость. Что он разразится тирадой грязных ругательств и угроз, снова возьмется за меч. Он опять упустил возможность отомстить – Этайн была уверена, что мальчишка-сакс своими словами обрек себя на смерть. Но скрелинг  просто отпустил его. Юноша сполз на пол, потирая саднящее горло. Гримнир отвернулся от него.
Этайн опустилась на колени. Ее мутило.
– Пятнадцать лет? Меньше, чем за день? Как такое возможно? Как?..
Гримнир шикнул на нее и тихо забормотал что-то на своем наречии, резком и гортанном – но вскоре вновь перешел на язык данов:
– …вот что Гифр имел в виду, ублюдок чумной. Никогда ничего прямо сказать не мог. Время  в ветвях Иггдрасиля перестает что-то значить. Время! День, неделя, месяц? И что? Меж мирами время ничего не значит.
– Можно вернуться на Хульный холм, – сказала Этайн. – Вернуться и вновь пройти через арку… Ты же помнишь, какие миры гном использовал, когда открывал его, правда? Мы можем вернуться в Данию.
Гримнир рассмеялся.
– О да! И что станем делать, когда окажется, что мы промахнулись лет на сто? Nár!  Я приму этот дар и поблагодарю за него Одноглазого. Но если эта погань Полудан все эти пятнадцать лет таскается по Уэссексу, я присягну твоему Распятому Богу.
Он подошел к двери и посмотрел на осаду. Его глаза сияли так же ярко, как и костры внизу.
Этайн подумала о Ньяле – раненом, брошенном. Выжил ли он? Отправился ли за ней? Искал ли ее по всему свету год за годом и, наконец, смирился с ее смертью? Сердце Этайн обливалось кровью при мысли о ее датском друге, так похожего на мужа и защитника, о котором она всегда мечтала, но никогда не знала во взрослой жизни. По щекам потекли слезы, она склонила голову и начала молитву:
– Отче наш, сущий на небесах! Да святится имя Твое…

Глава 3

Забытый на мгновение саксонский мальчишка осторожно растер шею, ощупал синяки, оставленные чудовищем с черными когтями. Не сводя с парочки полных холодной ненависти глаз, он начал тихо пятиться назад. Он отходил по своим же следам, ступая почти бесшумно. Он родился на этой земле, был здесь как рыба в воде. Как лесная змея. И он-то точно знал, как отомстить этой датской подстилке и ее бесу. Юноша улыбнулся и растворился во мгле.

Глава 4

Под ногами сакса еле слышно хрустнула гнилая черепица. Гримнир резко повернулся, хрипло выругался. Но прежде чем он успел остановить мальчишку, ночное небо сотряс вопль.
– Лазутчики! – во всю глотку закричал сакс. – Лазутчики! В развалинах даны!
Его рев было слышно даже несмотря на шум осады. Он долетел до лагеря осаждавших Брод Нунны, разбитого у подножия холма, далеко от поля боя. Там отдыхали сейчас от штурма раненые воины. Услышав предупреждение сакса, они закричали сами; весть подхватили и остальные: торговцы провизией и шлюхи, кузнецы и стрел мастера, – сотни голосов повторяли одно и то же.
– В развалинах даны!
Гримнир, не отрывавший от города взгляд, заметил, что солдаты оборачиваются. Он видел, как их капитан, крепкий ублюдок с темно-рыжей бородой, повернулся в седле и дал знак лейтенанту – костлявому человеку в зеленом плаще поверх богатого валлийского доспеха. Тот кивнул и галопом поскакал к кучке оставленных в резерве сопляков – они тоже хотели урвать свой кусок славы. Саксы потолкались, похватали факелы и, пешие и конные, отправились вслед за лейтенантом вверх по холму.
Гримнир набрал полный рот слюны и сплюнул. Он подергал туда-сюда клинок в ножнах, потер основание шеи.
– Вставай с колен, подкидыш, – рыкнул он. – Пора делать ноги – и быстро!

Глава 5

Этайн не шелохнулась. Она не сдвинулась с места ни после крика сакса, ни после приказа Гримнира; не обратила внимания на звон оружия и возгласы карабкавшихся по холму людей. Она стояла на коленях в неровном оранжевом свете костров – склонив голову, закрыв глаза, – и продолжала тихо бормотать молитвы.
– Будет жарко, но если уберемся сейчас, то успеем перейти реку, прежде чем этот сброд до нас доберется, – Гримнир быстрым шагом прошел мимо, схватив ее на ходу за капюшон.
Этайн стряхнула его руку. Она не посмотрела на него, не встала, не дала себя увести, она продолжала молиться, стоя на коленях.
Гримнир остановился и бросил на нее злой взгляд.
– Некогда в игры играть, тупица! – на этот раз он вцепился ей в загривок. – Я сказал, пошли!
Этайн с ревом поднялась на ноги. Оттолкнула от себя Гримнира, ударив его в прикрытую кольчугой грудь.
– Так иди. Иди, гром тебя разрази! Беги, подонок несчастный! Видеть тебя не желаю!
Ее горячность ошеломила даже Гримнира. Он моргнул и, прищурившись, посмотрел на нее, будто впервые видел.
– Эти белокожие жаждут крови, – медленно произнес он. – Они думают, здесь двое данов. Мы…
– Так чего мне бояться? – перебила его Этайн. – Я не из данов. Я саксонка, болван. Хватит скалиться! Что ты мне сделаешь? Убьешь? Так давай! – она подняла голову, показывая горло. – Вытащи меч и закончи этот чертов кошмар, в который ты меня втянул! Все, что я знала и любила, осталось за тысячу миль и за пятнадцать лет от меня. И все из-за тебя, несчастный ты ублюдок! Из-за тебя и твоей слепой жажды убить другого несчастного ублюдка, о котором я знать не знаю. Так вот, дьявол побери тебя и твою месть! Убей меня, если хочешь! Прирежь, и дело с концом! Нет? Тогда беги! – Этайн опять его толкнула. – Беги, жалкий гоблин! Беги и спрячься в какой-нибудь норе! Исчезни во тьме, как все твое племя!
В глазах Гримнира блеснула ярость. Он шагнул к ней, но Этайн не шелохнулась, взгляд ледяных синих глаз горел все тем же жаром. Гримнир со злостью ощерился, медленно склонился к ней и плюнул ей под ноги.
– Скатертью дорога, подкидыш, – прошипел он. – Вот тебе совет: когда начнешь рассказывать им, какая ты саксонка, постарайся скрыть свой датский акцент, – и он оскалился, заметив тень сомнения в ее взгляде.
Вокруг развалин раздавались крики, звенели кольчуги, топали, взрывая носами землю, сапоги. Воины подошли совсем близко. Этайн замерла, ослепленная светом факела в руках всадника, перескочившего через стену разрушенной виллы. Лошадь приземлилась на мозаичный пол, из-под ее копыт брызнули искры. Этайн обернулась…
Гримнир исчез.
Девушка кивнула. И скатертью дорога.  Она расправила испачканную одежду, выдохнула и призвала на помощь дух благочестивого брата Айдена – Айдена Уэссекского, который пятнадцать лет назад отправился в паломничество, дабы обращать язычников в истинную веру, и пропал по пути в Роскилле. Она выдохнула. Жаль, что у нее не было распятия и псалтыря – они послужили бы добрым христианам знаком, что она и правда одна из них. Но у нее ничего не было. Не было даже крестика на шее.
Будет достаточно просто вверить себя в руки Господа. Неисповедимы пути Его. 
Этайн натянула капюшон, выпрямила плечи и вышла через главные ворота виллы с уверенностью священника, огражденного от всех бед своей верой. Воины еще взбирались по холму – саксы в кожаных доспехах поверх кольчуг и грязных серых штанах. Всадники ехали по обе стороны от них. Все перекрикивались, и в какофонии голосов сложно было разобрать слова.
Этайн перекрестилась.
– Добрые люди Уэссекса! – выкрикнула она, поднимая руки, чтобы привлечь их внимание. – Выслушайте меня! – Лейтенант в зеленом плаще пришпорил лошадь и с оголенным мечом ринулся через поток людей прямо к ней. Этайн подавила желание пуститься наутек. – Выслушайте меня, говорю вам!
– Закрой пасть, датская сволочь! – прорычал всадник. Он опустил меч, и Этайн отшатнулась от удара.
– Подождите!
Всадник натянул поводья и направил на нее клинок.
– Берите его живым! Обыскать развалины! Мальчишка сказал, их было двое!
– Прошу вас, послушайте! – Этайн вскинула руки в умоляющем жесте. Она не видела, что пешие подходят к ней со спины. Не видела, как один из них заносит над ней копье, словно дубину. – Пожалуйста…
– Датский ублюдок! – рукоять опустилась ей на спину. Этайн закричала от боли, метнулась в сторону. Второй удар пришелся по затылку. Она полетела вперед, перед глазами замелькали кровавые мушки.
– Н-нет… п-прошу вас…
Последним нанес удар лейтенант. Его сапог врезался ей в лоб, и Этайн обмякла, словно марионетка с обрезанными нитками.

Глава 6

Гримнир выбежал через черный вход виллы. Он летел к реке по древней тропе и не переставая вполголоса ругался.
– Старый дурак, – шипел он. – Совсем мозги набекрень. Схватил бы ее за шиворот, и всех делов… вытащил бы ее оттуда, как мешок ячменя!
У брода рядом с мельницей он неожиданно для себя самого остановился. Выругался, сплюнул под ноги.
– Имирья кровь!
И нет, он нисколько не привык к Этайн, и замешкался он не потому, что волновался за ее судьбу. Нет уж, пусть эта маленькая дрянь хоть сгниет в своем христоверском аду, ему все равно. Ему просто нужен был проводник в этой забытой всеми богами вонючей стране, а значит, надо возвращаться за этой упрямой христоверкой. Гримнир снова выругался. Задумчиво сжал и разжал когтистые кулаки, прикидывая варианты…
И вдруг, безрассудно оскалив в улыбке клыки, оглянулся на виллу.
– Что я, старая баба, чтоб бегать и прятаться от проблем? Это моя маленькая тупица! И пусть только трусливые саксонские ублюдки попробуют ее у меня отобрать.
Все сомнения исчезли. Он развернулся и успел сделать несколько широких шагов вверх по холму, но тут расклад сил изменился: из-за угла развалин показался всадник в зеленом плаще – тот самый лейтенант.
С проворством лисы Гримнир припал к земле и сполз с тропы в высокую траву. И все равно лошадь лейтенанта почуяла его запах: шарахнулась в сторону и прижала от страха уши. Всадник попытался успокоить ее, не замечая в кустах горящих, словно угли во тьме, сощуренных глаз.
Из развалин, окружая их, высыпала дюжина саксов, если не больше, – готовые к схватке громилы с факелами, мечами и луками с натянутой тетивой.
– Внутри никого! – крикнул один из них.
– Разделимся, – приказал всадник, махнув факелом. Все-таки не валлиец – темноволосый сакс с проседью в спутанной бороде. – Вульфрик! Сможешь его выследить?
– Да, Кюневульф, – вперед выступил немолодой лучник в кожаном доспехе, поджарый и худой как щепка. Он отдал свой лук и взял у одного из воинов факел. – А вы, недомерки, будьте начеку. Уж я-то выманю этого сукина сына из его норы.
Гримнир наблюдал, как Вульфрик осматривает влажную землю. Он и так знал, что тот увидит: смятую траву, следы узких ног Этайн и его самого, тяжелее и больше. Гримнир надеялся, что следопыт из этого сакса паршивый, но узнавал неторопливую повадку; он видел, как сакс поднимает брови, читая землю, словно книгу. Пропущено: Вульфрик был охотником. Гримнир еле слышно выругался, подбираясь ближе. 
– Немаленькая скотина этот дан, – пробормотал Вульфрик. Он нагнулся всего в нескольких шагах от того места, где прятался Гримнир, и свободной рукой ощупал след на глине, всматриваясь в его очертания при тусклом свете факела. – Крупный и шагает широко.
Гримнир, невидимый в своем укрытии, напрягся и оскалился. Положил руку на рукоять клинка.
Вульфрик выпрямился, поднял над головой факел и обвел взглядом кустарники.
– Сюда пошел! С Божьей помощью мы…
Гримнир не дал ему закончить. С ужасающим криком он вылетел из укрытия; со свистом покинул ножны клинок. Повинуясь сильной твердой руке хозяина, он рассек запястье Вульфрика. Сакс завопил, его ладонь вместе с факелом отлетела в сторону. Прежде чем он успел опомниться, Гримнир шагнул вперед и стукнул его кулаком в грудь. Треснули кости. Грудина Вульфрика сломалась, словно от удара булавы; он замертво рухнул наземь, будто прохудившийся мешок с костями. Выпавший факел упал на мокрую землю и погас, рассыпавшись столпом искр. Гримнир растворился в темноте.
Кюневульф закричал, предупреждая остальных. Засвистела тетива. Гримнир, рожденный в мире теней и полумрака, прекрасно видел, что их стрелы летят мимо цели. Саксы кинулись вниз по тропе, замелькали огни факелов. Гримнир отступал дальше от света, пока не почувствовал речную воду под ногами. Он подумывал укрыться в развалинах мельницы – оставшейся слева от него массивной громадине, зеленой от мха, словно жаба, – но передумал. Эта западня легко могла стать его могилой. Нет, здесь ему места мало. Двигаясь почти бесшумно, как привидение, Гримнир пересек реку вброд и исчез.

Глава 7

Темнота взорвалась снопом острых рыжих игл. Раскаленными ножами они впивались Этайн в глаза, выжигали изнутри череп. Кто-то держал ее грубыми мозолистыми руками; ее прижимали к рыхлой земле, к ледяной грязи, нестерпимо смердящей гнилью и людскими испражнениями. Этайн вырвало. Она перевернулась на спину и приоткрыла глаза. Вокруг нее стояли саксонские воины – и на их хмурых злых лицах читались лишь самые низменные желания. Раздраженным, голодным, им хотелось лишь съесть добрый кусок мяса, выпить большую кружку эля да потискать датскую шлюху с волосами из чистого золота. Хотелось вдосталь пожить, подраться, потрахаться и пограбить, прежде чем возвращаться домой и гнуть спину на землях своих господ. Этайн читала это по их лицам, по глазам, полным неприкрытой ненависти к ней.
Она закричала, когда они потянули к ней руки; безжалостно смеясь, они стянули ее сутану и верхнюю одежду, оставив ее трястись от холода в потертой льняной рубахе.
– Чтоб мне провалиться! – хрипло, как дикий пес, гаркнул один из них. – Да это женщина!
– Неисповедимы пути Господни, а?
Еще один взрыв хохота. Кто-то пнул ее в живот, заставив перевернуться на спину. Кто-то ее ощупал.
– А эта датская потаскушка ладно сложена, даром что на парня похожа.
Этайн попыталась отползти от них, но один из саксов поставил ей на спину сапог и отшвырнул обратно в круг. В отчаянной попытке спастись она поднялась на колени, сложила у груди ладони. Перед глазами плыло. Зрение не слушалось, саднящая голова словно распухла и горела огнем. И все равно слова сами скользнули на язык.
– Христос наш Сп-спаситель, – произнесла она на западносаксонском; в горле так пересохло, что речь походила на хруст веток. – Вспомни ужасы и страдания Свои, вспомни з-злые слова и тяжкие муки, которым подвергали тебя враги твои. Заклинаю тебя, Господи, упаси меня от врагов моих, зримых и незримых, защити меня и даруй спасение души. Аминь.
Мужчины вокруг замолкли. Они неуверенно переглянулись. Одно дело грабить дикарей-язычников, но причинить зло сестре во Христе для большинства из них было смертным грехом. Они повернулись к человеку, который стоял вне круга к ним спиной и смотрел на завершение осады.
– Она не язычница, капитан, – сказал один из воинов.
– Разве? – капитан обернулся. Он был высок и хорошо сложен, широкую грудь защищала кольчуга. Рыжую бороду тронуло уже серебро. На богатом плаще, подбитом горностаем, засохли капли крови; он положил руку на тяжелый серебряный крест у себя на груди. – А может, она просто умелая лгунья?
Он подошел ближе и смерил ее взглядом, словно торговец, который приценивается к товару.
– Verbum mendax iustus detestabitur… 
– …impius confundit et … et c-confundetur  , – продолжила Этайн.
Капитан приподнял брови.
– Знаешь Соломоновы притчи? Похвально, особенно для женщины, – он сбросил плащ и накинул его Этайн на плечи. – Как твое имя?
– Э-этайн.
– Мы в затруднении, Этайн, – сказал капитан. – Хоть эти псы и похожи на толпу адских бесов, на самом деле они люди благочестивые и богобоязненные. Я разрешил им на свой вкус развлекаться с любой дикаркой, которую найдут, но они под страхом смерти не надругаются над доброй христианкой. Тут мы и подходим к нашему затруднению, – он указал себе за спину, где за воинским кругом седой сержант держал за шкирку саксонского мальчишку. – Этот паренек говорит, что ты лазутчица-датчанка. И хуже того, он говорит, ты ведьма и в сговоре с самим дьяволом. Но твой вид и молитвы сбивают нас с толку. Ну так что, Этайн? Ты лазутчица? Или ведьма, что хочет обвести нас вокруг пальца?
Воины вокруг нее встали плотнее друг к другу, еще больше сжимая круг. Она подняла взгляд на капитана и тотчас же горячо об этом пожалела. Его лицо расплывалось в ореоле света, красные мушки перед глазами мешались с черными. Этайн крепко зажмурилась.
– Н-нет.
– А, так он клевещет на тебя? Этим он оскорбляет Господа, – капитан кивнул держащему мальчика сержанту: – Убей его.
В свете огня сверкнул нож, мальчишка закричал. Этайн обвила руками капитанский сапог.
– Нет!
Он поднял руку, останавливая казнь.
– Так значит, он прав, называя тебя ведьмой и датской лазутчицей?
– Он… нет.
– Дорогая моя Этайн, – повысил голос капитан, перекрикивая недоверчивый гул воинов. – У истины много граней и сторон, но нельзя говорить правду и ложь одновременно. 
Этайн медленно покачала головой.
– В-все очень запутанно…
– Так объясни мне. Почему ты пряталась в развалинах? Если ты не ведьма и не лазутчица, то зачем убежала от моих людей?
– Я и не убегала, – она приложила руку к окровавленной щеке. – Спросите ударившего меня, пыталась ли я бежать.
Ее честность сбила капитана с толку. Он начал говорить, но смолк, когда в круг ворвался посланник из Брода Нунны – взволнованный юноша верхом на искусанной мухами кляче.
– Милорд, ворота вот-вот падут!
Новость переполошила саксов. Капитан выпрямился.
– Всем приготовиться, парни! Время показать этому заморскому сброду, кто здесь главный! Кюневульф уже вернулся? Нет? А, наверное, выслеживает ее сообщника! Да поможет Бог брату Кюневульфу и его следопытам!
Саксы поддержали капитана радостным криком.
Мир перед глазами Этайн покачнулся, все расплылось, гудение голосов превратилось в оглушительную какофонию: вой, крики, визг и проклятия. Она схватилась за голову и упала на бок, инстинктивно свернулась клубком.
– А с этой что? – спросил сакс. – Подождем, пока Кюневульф притащит второго, и казним обоих, или пусть ребята сперва немного развлекутся?
Этайн услышала, как капитан задумчиво цокает языком.
– Нет, – произнес он мгновение спустя. – Положите ее в телегу и не спускайте с нее глаз. Возьмем ее с собой в Баден. Лорду Хротмунду подавай язычников, а уж к предателям у него совсем особая любовь.
Капитанские сапоги зачавкали по грязи – он обернулся и приказал своим людям выступать. Этайн снова почувствовала, как ее поднимают, в этот раз куда бережнее. Кажется, им было ее жаль. И они боялись.
– Лорд Хротмунд? – пробормотал один. – Лучше уж самим ее прикончить, неважно, что она натворила.
В этот момент ее разум затопила тьма, и больше Этайн ничего не услышала.

Глава 8

Огни полыхающего Брода Нунны озарили небо, подсветили очертания развалин; со стороны холма вниз к берегу реки понеслись крики. Чуткие уши Гримнира различили далекие победные вопли и мольбы о милосердии. Но заполнивший ноздри едкий дым – пахло горящей соломенной кровлей и паленым мясом – подсказал ему, что пощады не будет.
Гримнир сидел низко к земле в зарослях камыша, под защитой ивовых ветвей, и наблюдал за своими врагами. Сакс по имени Кюневульф спешился и сидел теперь у тела Вульфрика.
– Хоть из-под земли мне этого клятого дана достаньте!
Троих воинов он отправил обыскать мельницу, а остальные бродили осторожно в высокой траве по обеим сторонам тропы. Сам Кюневульф медленно подошел к кромке воды. Его цепкий взгляд скользил по дальнему берегу.
«А этот умен, – подумал Гримнир. – Даже слишком. Знает, свинья, что здесь кто-то есть и наблюдает за ним».
– Эй, там!  – вдруг крикнул Кюневульф на датском наречии. – Эй! 
Его люди откликнулись на зов, но Кюневульф прикрикнул на них, и они замолкли. Он вновь уставился на дальний берег.
– Ты меня слышишь? Я знаю, что ты там, дан. Ты убил Вульфрика… Он был мне двоюродным братом. Я требую вергельд. Покажись, и давай решим это, как подобает мужчинам.
Гримнир тихо фыркнул. И сказал еле слышно, чтобы остальные саксы различили лишь легкий шелест:
– Nár!  Старая уловка, сакс. Выманишь меня из укрытия, и твои люди истыкают меня стрелами, как ежа.
– Это не уловка, – Кюневульф повернулся к своим людям. – Опустить луки. Опустить! – саксы недовольно повиновались. – Видишь? Я просто хочу поговорить.
– Тогда приведи мне девчонку, – ответил Гримнир. Он шевельнулся, еле заметно зашуршав камышом. Кюневульф повернулся на звук. – Она моя. Верни ее мне, и мы, может быть, потолкуем.
– Девчонка? Что еще за девчонка?
– Та, которую вы взяли в плен.
– Ты про второго лазутчика? Не знал, что это женщина. Нет, дан… Теперь я могу сделать не больше твоего.
– Ты ее убил? – в голосе Гримнира зазвучали опасные нотки.
– Не я. Я лишь схватил ее и отослал к своему капитану, лорду Этельстауа. Не сомневаюсь, что после допроса он отдаст ее на милость своих солдат. А когда она им надоест, они кинут ее тело в погребальный костер к другим язычникам, – Кюневульф кивнул назад, на клубы дыма, поднимавшиеся над полыхающим селением в светлое от огня небо. – Теперь надо решить, что делать с тобой.
Гримнир громко сплюнул.
– Со мной? Я пойду своей дорогой, жалкий ты болван.
– Оглянись вокруг, дан, и скажи мне, кто здесь болван! Твои люди мертвы. Корабли сожжены. К рассвету от твоего селения останутся лишь пепел и тлеющие угли. Куда же ты пойдешь? Я знаю эту землю лучше, чем лоно моей жены. Попробуешь спрятаться, и я вытащу тебя из любой норы. Выходи, дан, сдавайся. Даю тебе слово, твоя смерть будет быстрой – такой же, как смерть бедного Вульфрика.
– Твое слово? – Гримнира распирало от ярости. Но он не поддался ее раскаленной добела хватке. Стиснул зубы, прикусив до крови язык. – Твое слово ничего для меня не значит, жалкий слизняк! Я сказал, что пойду своей дорогой. Попробуй остановить меня, если смелости хватит. А что до твоего вергельда… – Гримнир вытащил из-под кольчуги кожаный мешочек и швырнул его на другой берег. Он упал Кюневульфу под ноги – тихий звон монет говорил сам за себя.
Шевельнулись ветви ивы – Гримнир удалялся от берега, растворяясь во тьме. Несколько саксов подняли луки. Они всматривались в ночь, в листву раскидистых деревьев и заросли камыша, подмечая каждый шорох. Но он не выдал себя, не стал мишенью. Уже далеко от берега он услышал приглушенный голос Кюневульфа:
– К чему все усложнять, дан? Дан? ДАН!

Глава 9

Кюневульф постоял еще у реки, всматриваясь в темноту дальнего берега. Он воевал всю свою жизнь, сначала – против валлийцев вместе с отцом, после – против данов под началом лорда Этельстана, в чине лейтенанта. Он не понаслышке знал о боли, лишениях, голоде и страхе. Умереть он не боялся, дело его было угодно Богу, но его страшили пытки в плену. Он знал, каков этот страх на вкус и на запах, помнил, как он скручивает узлом кишки, заставляет пачкать штаны. Но больше того, Кюневульф знал, как пробудить этот страх и в других. Он наполнит последние часы проклятого дана ужасом. Тот кровью  заплатит за жизнь бедного Вульфрика.
И только когда в нем не останется ничего, кроме пронизывающего нутро ужаса, Кюневульф медленно его прикончит…
Лейтенант огладил спутанную бороду.
– Ну-ка в круг, парни. Охотились когда-нибудь на валлийского вепря?

Глава 10

Гримнир был достаточно близко, чтобы услышать, как эти грязные свиньи перешли реку; достаточно близко, чтобы увидеть, как две группы с факелами разошлись одна направо, другая налево – сквозь листву мелькали вспышки красного света, клацали кольчуги, трещали кусты. Они даже не пытались скрываться. Гримнир криво ухмыльнулся: он понял, что это загонщики – хотят выманить его на открытое место.
Он тихо фыркнул, широко раздув ноздри. Неплохой план… Вот только он не полоумный дан, которым они его считают, он не побежит через незнакомые леса. За свою долгую жизнь он выскользнул из многих ловушек, обхитрил многих следопытов куда опаснее этих. С ловкостью белки он схватился за нижнюю ветку старого дуба, росшего у звериной тропы, которая вела к ручью, и скрылся в его густой листве; устроившись на ветке, он затих, словно выжидающий хищник.
Прищурив глаза, Гримнир всматривался в темный пятачок берега между двумя группами преследователей. Стояла гробовая тишина, нарушал которую лишь редкий шелест листьев, когда где-то рядом пробегал кто-то из лесных обитателей. Ветвь под ним еле заметно подрагивала; Гримнир чувствовал слабое презрение, исходящее от ландветтир , духа этого дуба, – чувство это было приглушенным, спутанным, будто престарелый лорд вдруг очнулся на смертном одре и заметил в своей бороде крысу.
– Клятвопреступник…  – простонал древесный дух.
Гримнир с поддельным сочувствием похлопал по стволу.
– Засыпай, желуденок. Тебе недолго еще меня терпеть.
Внимание Гримнира привлекло какое-то движение. Он всмотрелся – и недобро улыбнулся, заметив четверку людей, крадущихся в темноте. Он нехотя отметил их хитрость. Кюневульф и трое его спутников сняли плащи, пояса и ножны, чтобы их не выдало звяканье металла. Кюневульф и еще один сжимали в руках копья – посверкивали на фоне грязи металлические наконечники, а еще двое несли луки с натянутой наполовину тетивой.
Они почти бесшумно прошли мимо, не зная, что Гримнир был прямо над ними, на расстоянии копья, а то и меньше. Он слышал их тяжелое дыхание, чувствовал их вонючий пот. Они едва видели в темноте, и Гримнир это знал, каждый из них боялся, что его горло сожмет холодная рука, что в бок вонзится клинок. Их смелость питало знание, что их много, а он один – они думали, что всех их он не перебьет. Гримнир пропустил их вперед, четверка прошла еще около пятидесяти ярдов по заросшему папоротником и ежевикой подлеску и скрылась с глаз.
Гримнир и не подумал улизнуть, хотя мог сделать это с легкостью. Нет, Кюневульф сам назвал это кровной враждой, а с этим его сородичи не шутили. На его месте Гримнир шел бы за ним по пятам, пока не стребовал бы плату кровью – как шел теперь по пятам Бьярки Полудана. Лучше покончить с этим на месте. Но как? Гримнир крепко задумался. Если он атакует этих четверых в лоб, те, что сейчас ошиваются рядом, нашпигуют его стрелами. Нужно было заполучить один из их луков. Нужно было загнать их во мрак, лишить проклятого огня. Проредить их ряды, заставить их вновь бояться темноты.
В глазах Гримнира появился зловещий блеск. Он соскользнул на землю легче, чем сова на добычу, и стал красться налево, на свет факелов. За первым отрядом саксов – бесшумнее могильного ветра.

Глава 11

Кюневульф присел в высокую траву. В небесах, словно райские огни, сияли в просветах между облаками и дымом звезды. Вдали мелькали факелы, яркий огонь выхватывал из тьмы листву и деревья – там его люди обходили кусты в поисках дана. Если все пойдет как надо, их шумные поиски помешают ублюдку сбежать и выгонят его обратно к реке… прямо в руки Кюневульфу и трем его соратникам, которых он знал со времен приграничных войн с валлийцами. Лейтенант чувствовал рядом этих закаленных в боях воинов, они шли по бокам и сзади, образуя круг, в котором каждый смотрел наружу; внезапная атака теперь была не страшна, фланги защищены – они держали наготове луки и копья. Оставалось только ждать.
Медленно, размеренно дыша, Кюневульф склонил голову набок и вслушался в звуки леса: в хаотичный стрекот насекомых, тихий шелест листвы на верхушках древ; он надеялся, что дан начнет тяжело ломиться сквозь папоротник, что он наступит на сухую ветку или оступится на изогнутых корнях. Или вдруг забренчит его кольчуга – или ножны шлепнут по бедру; а может, скрипнет кожаный ремень. Он без пользы тянул носом воздух: все перекрывали вонь осады и едкий запах горелой соломы. От глаз тоже было не много толку: меж деревьев стояла непроглядная тьма, и даже на открытом месте он едва ли видел дальше собственного носа; нет, на нюх и зрение полагаться не приходилось, а вот слух – другое дело.
Один из его спутников переступил с ноги на ногу и тронул Кюневульфа за левое плечо. Лейтенант повернулся в его сторону как раз вовремя, чтобы приметить поодаль мигающие факелы. Реку переходили четверо, теперь осталось лишь двое. Он услышал беспокойные голоса, возбужденные крики.
– Он здесь!
– Осторожней, Эомер! Обернись!
– Бере…
Послышался сдавленный крик, и третий факел, мигнув, погас, оставив гореть на левом фланге одинокий огонек. Но и тот исчез через мгновение. Прокатившийся над лесом вопль ужаса перешел во влажный хрип…
Троица воинов рядом с ним напряглась, готовая броситься вперед. Кюневульф шикнул на них, веля стоять на месте. Они лишь смотрели, как шестеро по правому флангу бегут, освещая путь дрожащим факельным огнем, на помощь друзьям. Кюневульф видел, как они добежали, как один опустился на колени, словно в молитве. Остальные разошлись, вспыхнули на свету обнаженные клинки мечей.
– Кюневульф! – с отчаянием крикнул стоявший на коленях воин. Он поднял факел высоко над головой. – Кюневульф? Ты там? Они все мертвы!
Лейтенант, закусив губу, стойко промолчал.
– Кюне…
Он услышал глухой звук, сложно мясницкий нож рубанул по свиной ляжке, и мужская фигура скорчилась; свет факела вспыхнул и исчез во тьме. Вновь левый фланг потонул в хаосе мелькающих огней, испуганных криков и душераздирающих воплей. Звенела сталь о сталь. Кюневульф чувствовал, что весь его отряд напряжен до предела, как учуявшие кровь псы, но все равно не сдвинулся с места. Нужно действовать осторожно. Пусть дан для начала выбьется из сил. А он…
Вдруг из общего гомона выбился один голос:
– Г-Господь всемогущий! Что… Что т-ты такое?
В ответ ему раздался смех – холодный и жестокий, как шипение змеи: кто-то смеялся среди воющих от страха солдат. А после все стихло.
– Какого черта там произошло? – прошептал один из спутников Кюневульфа. Его лицо в ночной тьме казалось мертвенно-бледным пятном. – Ни один дан не способен на такое в одиночку.
– Стоим на месте, – выдохнул Кюневульф еле слышно.
Он силился уловить на слух то, чего не мог увидеть. Одиннадцать человек просто замолчали. Угодили в западню? На самом деле данов было несколько? Он подумал было скомандовать отступление – черт с ним, с вергельдом Вульфрика, – но его люди не подчинились бы такому приказу. Теперь у них на уме была только месть, кровь взывала к крови.
– Идем.
Пригнувшись низко к земле, Кюневульф и трое его воинов тихо прокрались к левому флангу. Вдруг подлесок озарил яркий огонь. Кюневульф замер, ослепленный внезапной вспышкой. Наверное, один из факелов поджег сухую траву… или ему просто хотелось в это верить. Ведь не мог же враг их разглядеть?
Что-то шевельнулось; тусклый свет выхватил из темноты поднявшуюся фигуру, которая, шатаясь, двигалась им навстречу. Ростом с крупного высокого мужчину – и светится, будто вымазанная в крови; в одной руке чудовище сжимало зазубренный меч, в другой – отрубленную голову. Приблизившись, оно жутко застонало.
– Вон он! – выкрикнул лучник слева от Кюневульфа. Он в один миг вскочил, оттянул тетиву до уха и выстрелил. Секундой позже выпустил стрелу и второй. Оба заостренных наконечника вонзились точно в цель, целиком войдя в грудь чудовища. Взмахнув руками, оно повалилось на спину – и на краткий миг Кюневульф узнал в нем сакса: вместо глаз зияли дыры, из отрезанного языка сочилась кровь…
Кюневульф уже понял, что это ловушка. Он обернулся предупредить остальных, но в это мгновение у его уха просвистела и вонзилась в горло первому лучнику ответная стрела. Тот сплюнул и пошатнулся, из пронзенной шеи брызнула кровь. Второй лучник выхватил из колчана еще одну стрелу; но как только он коснулся тетивы, из тьмы вылетела другая. Она прошила его голову на волосок выше левого глаза: широкий железный наконечник, пронзив кожу и крепкую кость, утонул в мягком сером мозге. Лучник рухнул, словно тряпичная кукла.
Кюневульф выдохнул проклятие. Отскочив от упавшего трупа, он схватил последнего сакса за загривок и потащил его назад.
– Быстрее! Возвращаемся к реке!

Глава 12

Гримнир шлепнул себя по окровавленному бедру, при виде пустившихся наутек последних саксонских свиней его разобрало веселье. Они шли ему точно в руки. Несмотря на все свои изукрашенные воинские одежки и оружие, эти задохлики все равно оставались крестьянами – таких неумех набирали в войска лишь для количества, вражеские мечи о них тупить.
Вот дурни! Но все же стая собак и волка задерет – нельзя было позволять им натравить на него целую армию. Усмехнувшись, он ринулся за ними вслед, зажав в когтистом кулаке три последние стрелы.
Нагнать жалких кретинов не составило труда. Они наугад неслись по ночному лесу – Гримнир мог выследить их по одному лишь вонючему запаху ужаса. Но на востоке поднимался серп луны, и хотя ее свет еле пробивался сквозь облака, дым и листья, зоркому Гримниру этого хватало. Он увидел, что саксы выскочили на открытое место, в посеребренную высокую траву и папоротники – и с удивлением теперь смотрел, как Кюневульф, упав зачем-то на четвереньки, зайцем бежит в сторону и прячется среди вздыбленных узловатых корней.
Второй остолоп, задыхаясь, добрался до звериной тропы и замедлил шаг. Если он и знал, что задумал Кюневульф, то не подавал виду. Наоборот, он рвался вперед, не удостоив своего лейтенанта даже коротким взглядом через плечо. Гримнир фыркнул; одним движением он натянул и выпустил вслед саксу стрелу. Тот успел сделать не больше дюжины шагов, прежде чем она вонзилась ему в правое колено. Воин с отчаянным криком рухнул на землю. Он вцепился в траву, попытался подняться, тяжело дыша и опираясь на здоровую ногу. Гримнир не возражал. Сакс не сдавался. Взывая к своему Распятому Богу и ругаясь сквозь зубы, он почти что выпрямился. Гримнир в ответ выпустил ему в спину еще одну стрелу, со смертоносными шипами на широком наконечнике. И в этот раз ублюдок уже не поднялся.
Прогалина погрузилась в тишину. Гримнир слышал, как хнычет от невыносимой боли сакс; чувствовал в воздухе его кровь, пот и мочу; слышал учащенное дыхание Кюневульфа, возомнившего себя хитрецом. Гримнир медленно вложил на тетиву последнюю стрелу. Сдвинулся чуть влево, чтобы лучше видеть саксонского лейтенанта. Тот был бледен и, выпучив глаза, словно загнанный олень, крепко сжимал в руках копье, как какой-нибудь талисман.
Раненый сакс застонал и заворочал языком:
– Кю-Кюневульф? Я н-ног не… не чувствую. Г-Господь всемогущий! П-помоги мне…
Кюневульф прижал палец к губам и подал ему знак лежать смирно.
– П-Пожалуйста… помоги.
– Да, тупица, помоги ему, – произнес Гримнир. Кюневульф вздрогнул, заслышав грубый резкий голос. – Я знаю, что ты там, свинья! За тем клубком корней, – лейтенант чуть не подскочил от испуга, когда последняя стрела Гримнира со свистом вонзилась в корень дерева всего в дюйме от его головы. Она дрожала, как струна арфы. Гримнир отбросил лук и схватился за рукоять клинка. – Если ты сам не поможешь своему приятелю, это сделаю я.
Он высвободил меч из ножен – сталь заскрежетала о кожу.
Кюневульф не ответил. Гримнир оскалил зубы. Любой викинг принял бы вызов – как Хрольф, сын Асгримма, который призывал на бой валькирий и достойно проявил себя в бою там, в Дании. Но этот сакс больше походил на римлянина, заносчивого и трусливого; он верил, что хитростью добьется того, чего не смог заполучить мечом.
– Выбирай, – Гримнир сплюнул и вышел на открытое место.
– Постой, – наконец отозвался Кюневульф. – Постой, дан. Давай договоримся.
Он медленно поднялся на ноги и обошел дерево, подняв копье, словно ждал подвоха.
– Договоримся? Переговоры для равных. И я тебе не грязный дан.
– Тогда кто ты? Швед? Норманн? Как… – Кюневульф смолк, впервые рассмотрев Гримнира при бледном свете луны. Перед ним возвышалось мрачное, покрытое кровью существо с длинными, перехваченными костяными и серебряными бусинами черными волосами. На волчьем лице горели угольями глаза. Лейтенант отскочил и чуть не упал на землю; копье клацнуло о ствол дерева, он перекрестился свободной рукой. – Матерь Божья! К-Кто?..
Гримнир подошел к поверженному саксу. Тот лежал в луже собственной крови и слабо дергался, скребя пальцами влажную землю. Хотя нить его судьбы уже была сплетена, он все равно продолжал бороться. Гримнир нагнулся, взял его за волосы и оттянул голову назад.
– Я Сын Змея и Брат Волка! Я тот, кто скрывается под капюшоном, маленький человечек, – ответил он, пристально глядя на Кюневульфа. – Если хочешь получить от меня вергельд кровью, подойди и стребуй его с меня!
Он вдруг с силой рубанул клинком по горлу сакса. Один раз. Второй. На третий позвоночник треснул, и в руке Гримнира осталась одна голова. Он выпрямился, держа свою добычу за длинные волосы.
Кюневульф побледнел от ужаса. На лбу выступили капли пота. Но, несмотря на туманящий разум страх, он не растерялся. Гримнир видел это по его глазам: даже сейчас он искал выход, надеясь спастись.
– Побежишь, – прошипел Гримнир, – и я заставлю тебя умолять о смерти. Я хочу задать тебе вопрос, маленький тупица. Ответь на него, и, может быть, останешься жить.
Кюневульф кивнул.
– Чт-то ты хочешь знать?
– Где в этой вонючей стране датский лагерь?
– Нигде, – ответил Кюневульф. Судя по прилившей к лицу крови, к нему возвращалась уверенность. – Нигде. Когда умер Вилобородый, мы объединились и загнали его сынка Кнуда обратно в море. Чтобы найти данов, тебе придется теперь плыть далеко на север, на Мэн и на острова у шотландских берегов, или на Гебриды, или на далекий Оркнеи… может быть, даже через Ирландское море в Дублин.
Гримнир разразился тирадой едких ругательств. Он яростно пнул лежащий у его ног труп и оглянулся в поисках новой жертвы. Недобрый взгляд из-под густых бровей остановился на лейтенанте. Повисло зловещее молчание, а потом Гримнир задал еще один вопрос:
– Тебе знакомо имя Бьярки Полудана?
Кюневульф замешкался, тщательно взвешивая ответ, будто понимал его важность. И крепче сжал скользкое от пота древко копья.
– Нет.
– Жаль.
С быстротой атакующей змеи Гримнир ринулся к Кюневульфу. Не успел тот и глазом моргнуть, как его настиг сокрушительный удар отрезанной головой. Кошмарный снаряд – двенадцать фунтов плоти и кости – попал немного ниже правого плеча. От удара сакса развернуло лицом назад. Копье отлетело в темноту. Кюневульф потерял равновесие и припал на одно колено. Бранясь, он принялся судорожно искать упавшее оружие.
Гримнир подлетел к нему в два скачка. Сжав когтистой рукой его глотку, он ударил сакса спиной о сучковатые корни, чуть не сломав ему позвоночник. Сакс попытался пнуть его, замолотил ногами по прошлогодней листве. Он цеплялся за руку Гримнира, царапал тому лицо, изо всех сил пытаясь разжать железную хватку на глотке.
Тщетно.
Под темной ладонью Гримнира бились жилы и напрягались мускулы, а он все продолжал по капле выдавливать из Кюневульфа жизнь. И отпустил его, только когда почувствовал, что под пальцами хрустнули кости.
Гримнир откинул тело и сел на вздыбленные корни. Он хорошо поработал этой ночью, убил два десятка человек, но ни один из них не стоил даже пальца старого дана, сына Асгримма; он вздохнул и закашлялся от напряжения последних нескольких часов. Сквозь частокол деревьев все еще виднелось залитое отблесками горящего Брода Нунны небо. Гримнир поднял внимательный взгляд желтых глаз.
– И ты теперь там, моя бедная маленькая христоверка, – он прислонился к дереву, прокашлялся и сплюнул. – И какой несчастный ублюдок снимет твои кости с костра? Какой жалкий гоблин? – он потер нос тыльной стороной окровавленной ладони. – Пф!  Придется мне тебя покинуть.
Глубоко внутри Гримнир знал, что нужно выбросить Этайн из головы и выдвигаться на север, к Мэну или Шотландским островам, к вонючим данам, хоть один из которых мог слышать о Бьярки Полудане. Нужно следовать за слухами, полуправдами, даже откровенными сказками, если придется, пока он не вонзит нож под ребра этому сучьему сыну и не заставит его заплатить за убийство Хрунгнира. Нужно…
Но он не станет. Имирья кровь! Он выкрадет ее из лап захватчиков – пусть и одного злорадства ради: дикарь скрелинг  убережет ее от смерти, на которую обрекли ее последователи Распятого Бога. Вот это  будет потеха! А когда она окажется у него в долгу, они направятся на север.
Гримнир отер клинок о грязные штаны Кюневульфа, убрал оружие в ножны и поднялся. Обыскал тех двоих, что убил на опушке, надеясь найти еду, питье, монеты и драгоценные металлы. За этим занятием у него в голове созрел план. До рассвета нужно осмотреть сгоревший город и понять, была ли там его упрямая маленькая христоверка. Если она выжила, он нагонит саксов по дороге к любой вонючей дыре, которую они считают домом, и утащит Этайн у них из-под носа. А если не выжила… что ж, тогда, если Одноглазый укажет путь, он доберется до Шотландских островов в две недели. И там найдет себе нового проводника. Нового христовера.
Гримнир поднял копье Кюневульфа, окинул взглядом тело у себя под ногами и криво улыбнулся. Для начала надо оставить этим ублюдкам саксам послание.

Глава 13

Со свинцового неба лились серебряные струи ледяного дождя. Этайн со стоном спрятала саднящее лицо от жалящих капель. Но эта холодная морось вывела ее из оцепенения. Ее рыжие волосы спутались и намокли, голова пульсировала от боли. Сапог… Ее пнули в лицо сапогом.  Этайн содрогнулась и, закашлявшись, почувствовала кровь на языке. Она с трудом открыла заплывшие глаза.
Она лежала на боку в запряженной волами повозке, в окружении еще десятка грязных избитых женщин и мужчин – датских пленников из Брода Нунны. Рядом плакал ребенок; Этайн повернулась на звук и увидела старуху с морщинистым лицом и седыми волосами – она прижимала к себе девочку двух или трех лет. Ноги и руки девочки покрывали ожоги и струпья, грубые повязки почернели и затвердели от засохшей крови. Каждый раз, когда колесо повозки подскакивало на колдобине, она начинала плакать. Старуха пыталась приласкать ее связанными руками. В запястья Этайн тоже врезалась конопляная веревка, такая же влажная, как солома у них под ногами.
– Жестокие англичане, – пробормотала старуха по-датски. – Не могли дать ребенку одеяло? Промыть раны?
«Или избавить ее от страданий? » – читалось в ее глазах.
– Н-не знаю, матушка, – ответила Этайн, с трудом ворочая языком.
Она с усилием села.
Со всех сторон скрипела кожа и позвякивали кольчуги: повозку окружали конные тэны – много, три раза по двадцать – на загнанных, потных от долгой дороги лошадях. Они переходили мост через извилистую медленную реку. Эйвон, должно быть. Мир вокруг казался серым и безжизненным, из него исчезли все краски, радость, тепло и покой. Кривые ветви деревьев, листья, потрескавшиеся камни моста, дерево повозки, даже кожу и ткань воинских одежд покрывали сажа и пепел, словно весь мир превратился в огромное пожарище.
«Нет,  – поправила себя Этайн. – Не все краски исчезли ».
Она моргнула. Ее замутненному взгляду все вокруг предстало в слабом ореоле яркого света. К цветам, словно предвестники смерти, примешивались всевозможные оттенки: изумруд и нефрит, топаз и аметист, сапфир и лазурит, рубин и гранат, алмаз, кварц и даже оникс. Словно серая вуаль действительности скрывала под собой усыпанный драгоценными камнями мир.
Этайн моргнула еще раз, тело лихорадочно трясло. Она легла и, упираясь локтями, подползла к старухе с ребенком. Тонкая льняная рубаха липла к телу и не могла защитить ее от дождя или холодных порывов воющего ветра.
– Зачем тратить добротный плащ на мертвеца, когда он нужен живым? – прошипела старуха, кивнув в дальний угол повозки. Проследив за ее взглядом, Этайн увидела, что саксы с почтением уложили туда труп, завернув его в пропитанный кровью когда-то зеленый плащ.
Кюневульф. Она помнила это имя. Брат Кюневульф, отправившийся со следопытами на поиски датского, как он думал, лазутчика – и нашедший смерть в лесах вокруг Брода Нунны. Смерть и осквернение. Когда капитан и его люди успели положить его в повозку? Два дня назад? Три? Она не помнила – с тех пор, как ее пленили, часы сливались для нее в одно размытое пятно.
– Который сейчас час? – спросила она.
– Поздно уже, – ответила старуха. – Скоро нас настигнет ночь.
Повозка резко завалилась на правый бок: колесо попало в заполненную дождевой водой выбоину на дороге. Этайн мотнуло, и она стукнулась ушибленной головой о деревянные доски. Внутри расцвела цветными вспышками оглушительная боль, от которой можно было лишиться рассудка; она всхлипнула и крепко зажмурилась, чувствуя прилив тошноты. К горлу подступила обжигающая желчь.
– Ты готова сознаться, Этайн? – прорезался сквозь боль голос капитана.
Она хрипло вздохнула и задрожала, открыла с усилием глаза. Сакс стоял у края дороги и смотрел, как повозка медленно тащится по мосту. Когда они поравнялись, капитан цокнул языком, пуская лошадь идти рядом. Было непохоже, что он радовался победе, наоборот, капитан казался еще грязнее и измученнее, чем при Броде Нунны; он горбился в седле и то и дело поглядывал на прикрытый плащом труп. Этайн поняла, что его переполняет грусть.
– Мы играли с ним еще детьми. Помню, как в долгие летние дни мы носились, как бешеные, по долине Северна – к огромному огорчению моего отца.
– Это дитя… этим людям нужны…
– ТЫ ГОТОВА СОЗНАТЬСЯ? – зарычал капитан.
Этайн потрясла головой; когда она вновь заговорила, ее голос упал до шепота.
– Я… я уже г-говорила: я б-была в плену.
– Кюневульф был хорошим человеком. Надежным. Он бы спустился к самим вратам Ада и спас тебя от этих чертовых язычников, если бы знал. А ты защищаешь его убийц?
– Я… я никого не защищаю.
– Лгунья! – Капитан стукнул по повозке кулаком, и девочка завыла от ужаса. Старуха посмотрела на него с неприкрытой ненавистью. Но тут его ярость сменилась скорбью. Он нагнулся к Этайн и прошипел, словно змей: – Рядом с Кюневульфом нашли еще шестнадцать убитых! Ты считаешь, они сами себя закололи? Считаешь, Кюневульф сам прибил свою голову к дереву?
– Нет…
– Мальчишка сказал, вас было двое – соврал ведь, так? Сколько еще пряталось в темноте? Кто стоит во главе этой шайки? Скажи мне имя ублюдка, который тебя туда привел!
Этайн замотала головой, и от боли все поплыло перед глазами. Она хотела рассказать правду, рассказать, как скрелинг  похитил ее по дороге к Роскилле; как он увел ее на юг, к безумным гномам , и как с помощью колдовства они прошли по ветвям Иггдрасиля прямо под Хульный Холм, промахнувшись на пятнадцать лет. Она хотела рассказать, но ни один разумный человек в такое не поверит. Слишком похоже на нелепую сказку. Она открыла рот, но закрыла его и нахмурилась.
– Время для игр давно прошло. – Капитан откинулся в седле. – Лорд Хротмунд – набожный человек, благочестивый воин Господа, но с изменниками и язычниками у него разговор короткий. Ответь на мои вопросы, и, может быть, мне удастся смягчить твое наказание.
– Какое наказание? – встрепенулась Этайн. – Я не язычница и не изменница. Со мной был только тот, кто меня похитил. Я ему не союзница.
Капитан с громким звуком сплюнул.
– Ты за дурака меня держишь? Ни один человек не смог бы в одиночку одолеть такого воина, как Кюневульф, что уж говорить о его отряде. Он…
– Я и не говорила, что это человек.
Сакс не ответил, лишь смерил Этайн тяжелым взглядом. По выражению его лица ничего нельзя было понять. Наконец он потряс головой.
– Неважно. Играйся дальше, Этайн – если так тебя зовут. Держи при себе свои секреты. Мы уже у ворот в Бадон. Можешь мне поверить: лорд Хротмунд заставит  тебя сознаться, даже если для этого ему придется отрывать от тебя кусочек за кусочком. Когда будешь молить его о пощаде, о сладком забытьи смерти, вспомни, что я хотел тебе помочь.
– К-капитан! Подожди!
Но тот остался глух к ее тихой просьбе и погнал лошадь вперед по дороге. Всхлипывая от усталости и отчаяния, Этайн опустилась на солому, не в силах больше сидеть прямо. На нее волной нахлынула безысходность. Следовало бы взмолиться Богу, чтобы тот вселил в нее стойкость, даровал ей достойную смерть, отпустил грехи, но она лишь прикрыла глаза и расплакалась. Она оплакивала свою судьбу, проклятую женскую долю – эта горькая обида преследовала ее еще с детства. Она плакала и хватала ртом воздух, все глубже погружаясь в отчаяние…
Старуха позади нее цокнула языком.
– Заканчивай с этой ерундой, дочка, – сказала она, будто ножом взрезав одиночество Этайн. – Утри слезы. Подними голову. Если уж норны решили, что твой путь кончится здесь, то что толку плакать? Лучше встретить смерть проклятиями, а не слезами.
Ее упреки прозвучали для Этайн как пощечина. Она моргнула. Мокрые щеки залила краска стыда; она кивнула и попыталась улыбнуться, смахивая слезы тыльной стороной связанных ладоней. Но на старуху не взглянула.
Помедлив, она сказала:
– Ты говоришь, как один мой друг. Много лет назад.
– Хороший дан?
– Хороший человек.
– Тогда тебе очень повезло, дитя. Хорошие люди на вес золота. Большинство, как эти: наглые ничтожества в людской одежке с позолотой. Красивые на вид, но и гроша ломаного не стоят.
Старуха тихо стала напевать, убаюкивая лежащую у нее на руках беспокойную малышку. Добрая мелодия напомнила Этайн об их с Ньялом долгом путешествии.
У нее задрожали губы. Она смотрела на крепко сжатые кулаки и вспоминала, какой счастливой была в то время. В Ньяле она обрела отца, которого никогда не знала, брата, которого никогда не имела; он был ее защитником, ее исповедником, ее мужеством, ее совестью. При ней он пришел к истинной вере, у нее на глазах кривоногий священник крестил его на Корнуэльском берегу, они вдвоем поклялись до конца времен нести эту веру язычникам Дании. Это Ньял остриг ее медные волосы и научил вести себя по-мужски, чтобы с ней не случилось по дороге дурного. В каждодневных дорожных заботах – они вставали, молились, шли, ели, снова молились и ложились спать – Этайн открылось удовлетворение, неуловимая часть жизни, ускользавшая от нее в Гластонбери и Эксетере. Она могла бы жить так вечно, не поставь Господь на их пути этого проклятого беса, Гримнира. Теперь пришло время спросить себя: может быть, скрелинг  и правда послужил Божественному провидению, когда вернул ее в Уэссекс, чтобы она искупила свою вину за разрушение Эксетера? «У Всевышнего долгая память », – говаривал Ньял в ночи, когда собственные грехи не давали ему спать. И теперь Бог оставил ее плакать и истекать кровью, как погибшие жители Эксетера? Эти страдания станут ее расплатой? Может, и так.
Ее тоску унесло волной спокойствия, Этайн нашла в себе силы поднять голову и взглянуть на жестокий серый мир. Старуха одобрительно прищурилась.
Прямая как стрела мощенная камнем дорога вела к городским воротам в лиге от них. Она прорезала заросший ежевикой пустырь, однотонный и скучный, как небо над головой; Этайн не увидела здесь ни намека на весну. Колючие кусты не пустили зеленых ростков, не набухли почки на дубах и буках – всего в полете стрелы от дороги. Дождь капал с голых ветвей.
В ста ярдах впереди дорогу пересекала, образуя перекресток, грязная колея. Здесь же стоял огромный охранный каменный крест – без сомнения, один из многих крестов Святого Альдхельма. На нем расселись тощие иссиня-черные вороны. Многие из них беспощадно долбили клювами по камню, словно мастера молотками. Они смотрели черными глазами точно на повозку и предостерегающе каркали. Старуха поежилась.
– Мерзкие Одиновы дети, – шепнула она, дернув в их сторону подбородком.
Этайн вздрогнула от их недобрых взглядов. Они источали ненависть – куда более глубокую, чем обычная неприязнь зверя к человеку. Так смотрят на противника, на кровного врага, чей род хочешь истребить без остатка. Вороны еще сильнее замолотили по кресту, набрасываясь на камень крепкими клювами, несмотря даже на то, что успели сами его обгадить. Этайн чуть не рассмеялась – но капитан отдал приказ, и всадник, направив коня к основанию креста, насадил одного из воронов на копье. Остальные поднялись в воздух, но не улетели прочь, а с диким криком ринулись сквозь саксонское войско. Их карканье напоминало звук скребущих по сланцевым пластинам ногтей. Они стаей пролетели мимо повозки, в нескольких дюймах от макушки Этайн; возница, беззубый старик с щербатым лицом и редкими седыми волосами, отгонял их от себя руками. Он ругался и призывал на помощь Господа. Секундой позже один из самых злобных воронов, крупнее и худосочнее остальных, отделился от стаи и полетел к вознице. Этайн закричала, пытаясь предупредить старика, но птица стрелой вонзилась ему прямо в грудь.
Но датчан не окропило кровью. Казалось, что ворон не поранил возницу, но Этайн, к ужасу своему, заметила, как он сжимает что-то в когтях. Он что-то выдрал у старика меж лопаток: что-то туманное, неясное, напоминающее по форме человека, с треском рвущейся ткани отошло от плоти. И это убило старика. Этайн вскрикнула, когда тот схватился за сердце и упал с повозки. Ворон взмыл в небо, унося добычу, а упавшие поводья перехватил другой вскочивший на козлы солдат.
Капитан пронесся вдоль колонны с мечом наготове.
– Что у вас творится?
– Старый Бранд, милорд, – ответил спешившийся солдат, сидя у трупа своего товарища. – Наверное, сердце не выдержало.
Но Этайн знала, в чем тут дело. Она подняла взгляд к затянутому тучами небу: все еще сжимая в когтях свою призрачную ношу, ворон присоединился к своей огромной стае и закружил вместе с остальными над Бадоном. Птицы словно решили взять город в осаду – и их крик заглушал едва слышный ей пронзительный вопль человеческой души, которую рвали на части острые клювы и цепкие когти.

Глава 14

Бадон простоял не одну сотню лет и успел целиком провонять кровью. Ее запах бил Этайн в нос: металлический запах жидкой меди, смешанный с мокрыми помоями и серой, – выжимка гниения и жестокости основателей город. За тысячу лет до того, как Альфред Великий превратил своих саксов в завоевателей, на эти земли пришли легионы Цезаря. Они выгнали отсюда исконных обитателей, племена бриттов и таинственных круитни, вырубили древесные сады Сулис, свирепой богини вод, а римские жрецы погасили вечный огонь, горевший с незапамятных времен в ее алтаре. Их искусные каменщики воздвигли стены из тесаного камня вокруг священных мест. Они вырезали сад из мрамора и посвятили его богине исцеления Минерве, укротили горячие источники, направив их минеральные потоки в искусственные озера и фонтаны.
Но повозка выкатила на грязные улицы, и искусная работа римских каменщиков померкла за скопившимся в низинах едким желтым туманом. Городские стены оказались щербатыми, словно улыбка старой карги. Потрескавшиеся крепостные башни подпирали деревянные балки, неровные частоколы досок и грубая кирпичная кладка заплатками прикрывали щели в стенах, оставшиеся после нечастых землетрясений. Среди руин римских вилл ютились, точно падальщики, лачуги, сломанные колонны поддерживали крытые деревом и соломой крыши. Грязь, отбросы и солома скрывали замысловатые мозаики; их сложные причудливые картины выдержали тяжелую поступь Времени с трудом, повредились под копытами, колесами и коваными сапогами, пустые места между стеклянными и каменными квадратами за долгие годы заполнились грязью. Коровы слонялись по когда-то величественным галереям храма Минервы, терлись о заросшие травой руины летнего сада какого-то знатного римлянина. На окружающих город холмах расположились массивные укрепления, обнесенный стеной собор все еще скрывался под строительными лесами. Этайн подумала, что именно туда их и везут – в логово ужасного Хротмунда, лорда Бадона.
На этом пути за повозкой неотступно следовал покров желтого, воняющего тухлыми яйцами тумана, от которого першило в горле. Этайн дрожала, но не от холода. Он не проникал в сердце города, где сама земля источала влажное тепло. Нет, Этайн дрожала от охватившего ее зловещего предчувствия. В тумане бродили тени, желтые фигуры с рваными краями, словно порождение этих древних камней. Беспокойно спавшая на коленях старухи девочка застонала от боли, словно в кошмаре. Первой мыслью Этайн было не успокоить ее, а зажать бедному ребенку рот – тени повернулись в их сторону.
– Пусть она замолчит, – шепнула Этайн старухе. – Ты что, не видишь их?
Та нахмурилась, когда Этайн встала на колени. Девочка опять застонала, и фигуры потянулись к ним. Теперь она ясно их видела – они походили на draugar , беспокойных духов мертвых; их полупрозрачные лица со впалыми щеками напоминали лица чумных. Дрожа от страха, Этайн перекрестилась и сложила связанные руки в молебном жесте.
– In nomine Patris, et Filii, et Spiritus Sancti,  – вспомнила она заученные еще в Гластонбери слова, и каждый слог отгонял призраков дальше, словно грозное оружие; она слышала злые шепотки могильных голосов.
– Клятвопреступник!  – шипели они. – Отдай нам клятвопреступника! 
Этайн не знала, что сказать в ответ; она закрыла глаза и взмолилась с удвоенной силой:
– In nomine… 
От молитвы ее оторвало ощущение горячей слюны на щеке. Старуха разразилась чередой проклятий.
– Шлюха! – завопила она, пнув ее в спину. – Предательница! Крест она нацепила! Сучка Белого Христа!
– Нет, матушка, ты не понимаешь! Эти слова отпугивают их! Эти слова…
Повозка пошатнулась: один из данов, закованный в цепи, насклонился и схватил Этайн за волосы. Он резко потянул ее к себе и стукнул о деревянное дно повозки. Мрачное небо затмила вспышка боли; Этайн закричала, но трехпалая после осады рука дана схватила ее за горло, подавив крик. Над ней нависло покрытое шрамами лицо, в соломенной бороде мелькнули гнилые зубы. Он что-то пробормотал. Женщина позвала на помощь…
Последнее, что увидела Этайн прежде, чем мир утонул в кровавой тьме, было пронзившее щеку дана саксонское копье.

Глава 15

Когда наступила ночь, Гримнир выбрался из своего убежища. Разогнал кровь по жилам, размял затекшие плечи и похрустел шеей. Недовольно взглянул на багровое небо и проклял его за моросящий дождь. Он проклял мокрые деревья, под которыми не смог укрыться, покрытые мхом камни, на которых не смог отдохнуть. Проклял вершину холма, на которой стояла когда-то крепость, а теперь остался лишь круглый фундамент. Потом размахнулся дальше: проклял каждую деревню, поле, усадьбу и пастбище, которые отделяли это проклятое место от осадной линии Брода Нунны. Не жалея яда, он проклял Уэссекс, английскую землю целиком и все земли поднебесные.
Потом громко сплюнул.
– Три дня, – пробормотал он, вытаскивая вещи из-под сени вымытого рекой утеса, под которым прятался последние несколько часов от саксонских следопытов. Три дня он тенью следовал за вражеским войском, ушедшим от выгоревшего дотла Брода Нунны. Три дня полз на пузе по грязным полям и пробирался сквозь заросли колючек и ежевики – и ради чего? Чего он добился? Шиш! Гримнир сжал зубы, продолжая рыться в мешке в поисках куска соленой баранины и фляжки эля – часть трофеев, доставшихся от вырезанных им людей этого ублюдка Кюневульфа.
О, он еще в первый день приметил свою упрямую маленькую христоверку – ее связали и бросили в повозку, словно мешок лука. Но на этом его успехи закончились. Рыжебородый капитан тяжело воспринял смерть своего приятеля Кюневульфа; каждую ночь он выставлял вокруг лагеря конные дозоры, чтобы уберечься от скрывавшихся в ночи врагов – таких, как Гримнир – пока его патрули и следопыты с собаками искали следы разбойников, заманивших его людей в засаду. И хоть они порядком мешали Гримниру, он все равно не мог удержаться от свирепой улыбки при мысли о том, как сильно саксы его боялись.
Следопыты Рыжебородого отогнали его далеко от лагеря; по правде сказать, он позволил им себя отогнать. Он с легкостью прикончил бы их – так же легко, как прикончил Вульфрика у развалин виллы при Броде Нунны – но Гримнир решил, что оставаться невидимым для глаз саксов сейчас важнее, чем колоть их жалкие черепушки. Однако из-за въедливости этих клятых следопытов он теперь опасался, что Этайн ускользнет из его рук. Гримнир слышал, как один из саксов упомянул Бадон ; туда шло войско – им осталось преодолеть всего двадцать миль по низким холмам. Даже если он ускорится, он вряд ли нагонит саксов и выкрадет Этайн из-под носа у Рыжебородого до того, как они укроются за проклятыми стенами этого Бадона. Гримнир выковырял из зубов мясной хрящ и с отвращением стряхнул его на землю.
И будто одного этого было мало, его дерзкой вылазке за Этайн мешала и другая напасть: ноги и руки ослабли и дрожали, как после тяжелой работы. Он чувствовал себя… меньше,  чем обычно. Слабее. Его народ не брали болезни, их не пугал ни один яд. Так что у этой затяжной хвори было лишь одно объяснение: мерзкая земля! Она вся провоняла тлетворным запахом Распятого Бога – словно железо в рассоле сварили. Вонь слепого поклонения пропитала леса и долы, сам воздух отдавал ей. Не то что в диком сердце Зеландии, где в ветре и воде, земле и камнях слышалась еще песнь старых богов. Нет, Англия слишком долго страдала под гнетом Христа. Он взрезал ее плоть, пробрал ее до костей, а теперь вызывал в Гримнире ожесточенную ярость, от которой бежала быстрее его горячая черная кровь. Если он слишком долго здесь задержится, с ним произойдет то же, что с dvergar:  он станет бледной тенью себя прежнего, настоящим гоблином из детских сказок, готовый поддаться лени, безразличию и холодным объятиям самой Смерти.
Так вот что стало с ландветтир?  Он заметил их пропажу еще в лесу Саллоу, и с каждым днем пропажа эта становилась все очевиднее. Многих позабывший старую веру Человек заставил исчезнуть вовсе, и теперь они затерялись в тенях, иссушенные и безжизненные, как трупы. Но Гримнир чувствовал, что другие покинули привычные убежища в корнях и камнях по своей воле; уязвленные, разъяренные предательством, они снялись со своих мест, желая отомстить. Гримнир знал это точно, ощущал их присутствие, словно дрожь в ночном воздухе перед грозой. Но зачем бы ни покинули эти места ландветтир,  даже появление последнего из проклятых orcnéas  не убедило их вернуться. Даже последний сын Балегира… 
Обругав себя самого за дурные мысли, Гримнир проглотил последний кусок баранины, отправил вслед соленому мясу остатки эля и отбросил в кусты пустую флягу. Он утер рот тыльной стороной ладони. Оставался единственный шанс перехватить его подкидыша, и Гримнир собирался воспользоваться им – пусть хоть провалятся этот Рыжебородый, все его поганые саксы и их Распятый Бог!
Не переставая ругаться, он закинул мешок за плечи, прикрепил к поясу клинок и нырнул в сумрак. Он спустился к подножию холма, соскользнул вниз с заросшего гребня насыпи – земляного древнего укрепления, покинутого бриттами после поражения от кровавых рук римлян. Мягко приземлившись, он склонился и принюхался к земле, словно ищейка.
Гримнир ощерился. Он не чувствовал поблизости людского запаха – значит, следопыты уже сдались, скорее всего, из-за клятого дождя. Низкие облака на востоке озаряло красное сияние. Должно быть, Бадон. Туда ему и надо. Несмотря на боль в руках и ноющие мышцы ног, в его черной крови бурлила жажда битвы. Уж он-то  не сгинет в бездну добровольно.
С безжалостным смехом Гримнир двинулся на восток; жажда убийства несла его вперед, заставляя быстрее переставлять ноги. Словно волк, он широкими прыжками двигался сквозь поросшие кустарником пустоши – со скоростью, с которой не смог бы сравниться ни один смертный, будь он хоть бегун из сказаний незапамятных времен. Он преодолевал милю за милей; вскоре дикие места сменились огороженными полями. Он пролезал сквозь живые изгороди, перескакивал плетеные ограды и перепрыгивал поросшие сорняком канавы. Испуганно выли собаки, чувствуя его тень около хозяйских поместий, – его присутствие нагоняло волны страха на всех от мала до велика; женщины хватали ртом воздух во сне, мужчины просыпались, чувствуя когти рока, скребущие их по горлу.
Поднявшись на последний холм, он посмотрел вниз, на долину Эйвона и на перекинутый через его медленные воды мост; над ним отбрасывал красную тень на низкие облака Бадон. Гримнир выругался, взглянув на его стены: хотя они потрескались и успели зарасти мхом, перебраться через них все равно было непросто. Они были выше Гримнира втрое, а то и больше, оборонительные башни освещали факелы – их огонь играл бликами на кольчугах караульных у запертых ворот. Придется обойти город вокруг и найти самое незащищенное место, через которое он сможет – при должной удаче – пробраться внутрь незамеченным.
Ну, он хотя бы может легко перейти реку вброд. Гримнир не видел около нее патрулей; он был единственным, кто следил сейчас за мощеной каменной дорогой. И ничейные земли между берегами реки и городской стеной тоже не вызывали опасений: здесь густой чащей разрослись дубы и буки, терн и ежевика. Нет, проблемы возникнут лишь со стеной и теми, кого она защищает.
Гримнир припал к земле; его прилизанные волосы взъерошил слабый ветерок. В нем слышались призрачные стоны. Это визжали и скрипели в гневе ландветтир , но злились они не на него. Причина была в чем-то другом: Гримнир чувствовал их недовольство – его народ называл это angr  – разлитое по лощинам и холмам, древнее негодование, сдерживающее наступление весны. Гримнир прислушался к приглушенной какофонии. О нем они точно позабыли. Они злились на другого… На предателя…
Клятвопреступника.  Гримнир презрительно скривил губы. Старый дух дуба в лесу Саллоу упоминал клятвопреступника, но тогда Гримнир списал это на долгое забытье. А теперь понял. Один из них каким-то образом обернулся против них. Гримнир не мог ни разузнать больше, ни придумать, как использовать это для своей выгоды. Если бы ландветтир  могли сломать ворота…
Он вдруг почувствовал, как задрожала под ногами земля – с потусторонней силой, куда могущественнее, чем то, что Гримнир раньше чувствовал на этой проклятой земле. Все голоса замолкли, уступив место единственному призыву; гулкий рев ветра сотряс землю грозовым ударом:
– Клятвопреступник! Клятвопреступник! Отдай нам клятвопреступника!  – Гримнир упал на спину и отполз от вершины холма. – Отдай нам клятвопреступника! 
Вместе с ревом смолкло и все вокруг.
Гримнир медленно поднялся. По спине от страха поползли мурашки. Такой силой не обладал ни один ландветтр , ни один простой дух дерева или камня. Кем и чем бы ни был этот клятвопреступник, его предательство пробудило от сна нечто большее: Пастуха Холмов. Осознав это, Гримнир подавил страх. Этот клятвопреступник – кем бы он ни был – скрывался за  стенами Бадона.
И так Гримнир нашел решение своей проблемы.

Глава 16

В тенях разрушенного города бродят духи. Этайн видела, как они выплывают из раскрошившихся каменных стен, из мрамора разрушенных колонн и из самой пропахшей серой земли. Саксы и даны, варвары всех мастей и воины давно погибших империй в античных доспехах и тогах; среди иноземных захватчиков плывут, опустив плечи, в своих простых одеждах бритты с рабскими клеймами, и в облике их читается великая печаль; дикари в кожах – загадочные круитни, конечно же, – сердито смотрят из-под кустистых бровей и проклинают остальных на непонятном Этайн языке. Ее омывает волна холода. Кровь леденеет при виде плывущих к ней призрачных полчищ, они тянут руки, они умоляют ее: 
– Клятвопреступник! – стонут они. – Клятвопреступник! Отдай нам клятвопреступника! 
Ей не убежать. Она превратилась в древо, и ее ноги корнями уходят глубоко в оскверненную землю – оскверненную предательством клятвопреступника. Этайн чувствует их боль – из-за этой боли они не могут обрести вечный покой – но она ничем не может им помочь. Она хочет заговорить, но челюсть, как и спина, застыла и покрылась корой. 
Мертвые кружат вокруг, накатывают на нее волнами и с шипением отступают, словно когтистая пена. 
– Отдай его! Мы призовем его к ответу! Отдай нам клятвопреступника! 
Пойманная в ловушку, обездвиженная, Этайн беззвучно кричит, и море неупокоенных мертвецов поднимает и поглощает ее… 
Этайн пришла в себя – и вспомнила. Вся мокрая от пота, она лежала, хватая ртом воздух, на холодном камне; тихо потрескивала солома, шипела, капая с факела, жидкая смола. Тело обессилело и ослабло, кто-то накинул на нее обветшавшее одеяло. Она не смела шевельнуться, боясь возвращения оглушительной боли. Сами чувства служили ей доказательством того, что она все еще жива, и Этайн довольствовалась и тем, что все еще не умерла.
Ее лба мягко коснулась, благословляя, грубая мозолистая рука. Этайн не отшатнулась – прикосновение напомнило ей о Ньяле. На долгое мгновение она безнадежно понадеялась, что откроет глаза и увидит его покрытое шрамами лицо; что он поведает, как в ночь, когда дикая буря загнала их в пещеру на полпути к Роскилле, ее подкосила болезнь. Она хотела услышать, как он с гордостью рассказывает, что выходил ее, выкрал из-под носа у Смерти. Больше всего на свете она хотела бы верить, что кошмарные события последних дней привиделись ей в болезни, что виной всему нарушение равновесия телесных жидкостей.
Но когда она открыла глаза, напротив нее сидел не Ньял. Лицо незнакомца было слишком вытянутым и худым, слишком жестким. Его борода была цвета металлической стружки, а обветренные щеки испещряли морщины пополам со шрамами и ожогами. Единственный синий глаз смотрел на нее с огромным любопытством; от второго осталась лишь грубо перевязанная заляпанной кровью повязкой черная глазница.
Этайн попробовала сесть и застонала: боль вспыхнула в суставах и, прокатившись по спине, отдала в череп. Распухшая голова горела огнем.
– Тише, девочка, – прошептал незнакомец ласково, будто всадник любимой кобылке. – Лежи смирно. Теперь ты в безопасности.
Этайн с кашлем снова откинулась на спину. Одноглазый взял в руки глиняную кружку с водой и поднес ее к губам Этайн, другой рукой придерживая ее голову.
– Пей, – хриплый уверенный голос выдавал в нем лидера.
Обливаясь и давясь, Этайн все же проглотила большую часть воды. И вдруг завертела головой, с испугом вспомнив другого дана и его жестокую хватку на горле.
– К-кто ты? Где остальные?
Одноглазый пожал плечами.
– На первый вопрос я ответить могу. Я Оспак. Когда-то я был держателем колец, датским ярлом  Мэна. А теперь я смертник и жду, когда тело иссохнет и душа сможет отправиться в новый мир. А про других мне ничего не известно. Саксы принесли сюда только тебя.
– Сюда?
– Ты так и сыплешь вопросами, сестричка. Да, сюда , – ярл обвел рукой слишком большую для них с Этайн комнату с низким потолком. Через решетку окованной железом двери сочился неровный свет, позволяя разглядеть камеру, в которой уместились бы и двадцать пленников. – В подземелья Бадонского замка, где наш хозяин, сукин сын Хротмунд, держит язычников, чтобы потом убивать их, веришь или нет, из любви к своему богу.
– Но я не язычница, – сказала Этайн. – Я верю в Христа.
– Как и я, – прохрипел другой голос. Этайн вытянула шею. Рядом лежал бледный мужчина, он был моложе Оспака, но в волевом подбородке и форме носа чувствовалось сходство. От его рук остались только прижженные культи, обмотанные грязными повязками. Он весь распух, ноги вывернулись из суставов после жестоких смертельных пыток на дыбе. Должно быть, он испытывал нестерпимую боль, но не жаловался. – Многие из нас преклонили колено перед Господом нашим Христом. Дяде плевать, во что ты веришь, пока у тебя есть внутренний стержень, а в сердце горит огонь.
– Это сын моей сестры, Скьельд, – сказал Оспак, кивнув на умирающего родича. – Он прав. Половина моих людей приняли христианство еще до отплытия с Мэна. Я говорил это Хротгарду, пытался вразумить его, но ублюдок не хотел ничего слышать. Он пытал и убивал всех одинаково, что христиан, что язычников. Так что не удивляйся, сестричка, если тебе он тоже не поверит.
– Я… Меня зовут Этайн, – она подняла руку и осторожно ощупала рану, которую оставил на ее лбу кованый сапог Кюневульфа. – Вы не слышали… звуков, приглушенных голосов?
– Тебя просто ударили по голове. Череп не раскололи, но не потому, что не хотели. Лихорадка еще не спала. Тебе нужен отдых и хорошая… – он пощелкал пальцами, пытаясь подобрать нужное слово на бретонском, – læknir? 
– Знахарка?
Старый ярл кивнул.
– Но от нашего клятого хозяина не жди ни того, ни другого. Может, это и к лучшему, – Этайн посмотрела на него с недоумением. Он пояснил: – Да, к лучшему: тебе недолго придется мучиться от пыток, которые он для тебя готовит. Благодари Распятого Бога за то, что сократит твои страдания.
Какое-то время Этайн сидела молча. Когда она заговорила вновь, то обратилась к Скьельду – холодным резким голосом:
– Твой дядя всегда такой прямолинейный?
Изувеченный дан тускло улыбнулся.
– К чему лгать и юлить с мертвецами?
– Я еще не умерла, – ответила Этайн. – И вы тоже. Пока мы дышим, надежда остается. А надежда может стать грозным оружием в руках человека, у которого есть внутренний стержень, а в сердце горит огонь.
– Хорошо сказала, сестричка, – похвалил Оспак. – Где эти саксонские псы тебя поймали?
– У Брода Нунны. Они… решили, я лазутчица, потому что уже путешествовала с данами когда-то. Сколько твоих людей уцелело, ярл?
Одноглазый вождь вздохнул.
– Думаю, мы последние. Несколько часов назад забрали Торгирла и Хергера. Мы отплыли с Мэна на десяти кораблях и направились к гаэльской земле, на помощь старому Бриану мак Кеннетигу и защитникам Мунстера – хотели скрестить копья с восставшим против него вассалом, Маэлмордой из Ленстера, и его союзниками: дублинскими бездельниками и моим окаянным братцем Бродиром. Корпус корабля пострадал в шторме, и нас вынесло на этот проклятый клочок суши. После крушения выжило двадцать три человека. Про другие корабли мне ничего не известно.
– Это был необычный шторм, – с горячностью вставил Скьельд, возвращаясь, как поняла Этайн, к их старому спору. – Говорю тебе, его на нас наслали! Кормлада…
Оспак ответил с тем же задором.
– Кормлада!  – прошипел он. – Кормлада! Кормлада накликала на нас беду!  Слышали уже. Может, и так, а может, нам просто не повезло.
– Я слышал ее голос в ветре, дядя. Кормлада – предвестница беды, но лишь предвестница. Христос собирает войска, старые боги Севера готовятся к войне против ангельских легионов. Нас предали!
Оба погрузились в тревожное молчание. Этайн завозилась, вдруг почувствовав себя неуютно.
– Кормлада?
– Да, – покосился на нее Оспак. – Ведьма Дублина, мать их короля, Ситрика Шелкобородого, и шлюха Полудана.
Этайн кивнула, обдумывая слова Оспака. Шлюха Полудана. Полудан.  Она распахнула глаза.
– Постой… Полудана? Бьярки Полудана?
– Ты о нем слышала?
– Гораздо чаще, чем хотелось, – поморщилась Этайн. – Этот… душегуб, с которым я шла, искал его, чтобы стребовать старый долг.
– Значит, твоему душегубу дорога в Дублин.
– Ты уверен, что он там?
– Да, – помрачнел Оспак. – Из-за его призыва мы и покинули наши гавани. Он предлагает добычу, рабов и земли любому ярлу и держателю колец от этих земель до Хельхайма, который ответит на призыв к оружию и войдет в Дублинскую гавань до дня, который вы, христиане, зовете Вербным воскресением.
– И вы поверили его обещаниям и отправились защищать  короля Ирландии?
Оспак потер бровь над глазницей.
– Мэн стоит напротив Ирландского побережья. Я ярл и должен думать, какой сосед лучше: старый предсказуемый христовер король Бриан или этот выродок Локи Полудан? Он думает, что все обозленные норманны, шведы и даны соберутся под его стягом, и буря мечей навсегда избавит его от мак Кеннетига. Я не питаю любви к Гэль, но как сосед и король он лучше, чем голодный пес Бьярки!
Этайн на миг затихла. Она подумала о Гримнире, представила, как скрелинг  рыщет по Уэссексу и кипит от злости в поисках неуловимого Полудана. Как скоро он выяснит, что его заклятый враг укрылся в Дублине, за Ирландским морем? Этайн недобро улыбнулась, осознав, что она знает это, а он нет; от мысли, что это знание она унесет с собой в могилу, ее разобрал приступ хохота, перешедшего в приступ кашля. Она повалилась на бок и, задыхаясь, обхватила руками живот. Оспак нахмурился.
– Что с тобой?
– Неисповедимы пути Господни, ярл Оспак, – ответила Этайн, когда кашель утих.
– Аминь, – пробормотал Скьельд.
Оспак открыл было рот, но тут загрохотала тяжелая дверь; они слышали, как со скрежетом снимают с железных скоб деревянные засовы, сначала верхний, а затем нижний. Сердце Этайн сковало льдом мрачное предчувствие. Ярл поднялся на ноги и встал спиной к стене, выказывая свою поддержку. Ослабевший и покалеченный Скьельд мог только печально смотреть, как распахивается дверь.
На пороге, в сопровождении двух мрачных охранников с крепкими дубинами, появился тюремщик. Он обвел взглядом пленников; рядом со своими спутниками он казался щуплым, его острое узкое лицо напомнило Этайн крысу. От взгляда его глаз кровь стыла в жилах – они были безжизненные, мертвые, как у трупа. Его мясницкий передник вымок от крови и других, более отталкивающих жидкостей.
– Поднимайся, сучка! Лорд Хротмунд хочет с тобой потолковать.
Он махнул рукой охранникам.
– Что с Торгилом и Хергером? – спросил Оспак.
Тонкие губы тюремщика изогнулись в улыбке.
– Милорд обратил их в истинную веру, увел с их мерзкого языческого пути. Теперь они восседают рядом с Всевышним.
– Хергер был христианином, идиот, – сказал Скьяльд.
– Не благочестивым христианином. Среди вас нет добрых христиан! Лишь лжецы, богохульники и трижды проклятые фарисеи! Так говорит милорд, а его не одурачить вашими языческими россказнями.
– Мы крещеные! Мы приняли таинство!
– От кого? От скотоложца и идолопоклонника? Тьфу!  Нырнуть в океан и съесть кусок хлеба не значит стать христианином! Поднимайте ее, я сказал! – рявкнул тюремщик охранникам.
Пока один следил за Оспаком, второй подошел к Этайн; не обращая внимания на ее раны, он сдернул с нее одеяло и рывком поднял ее на ноги. И хотя лихорадка сделала ее слабой, как дитя, она стояла, вся дрожа, без посторонней помощи.
– Сестренка, – произнес Оспак. Этайн оглянулась на него; на лице ярла отразились смирение и печаль. – Молись своему Распятому Богу и благодари его за этот дар.
– Где есть жизнь, там есть и надежда, брат мой, – ответила она.
Старый дан вздохнул и кивнул ей.
– Надежда.
– Как трогательно! Надежда, да? Для тебя ее нет, сучка! – тюремщик сплюнул и потащил Этайн к выходу. Спотыкаясь, она вышла в узкий коридор, где ударилась о стену и закричала от боли; обдирая руки о шершавый камень, она пыталась удержаться на ногах. Тюремщик фыркнул. – Шевелись, черт тебя дери! Милорд ждет! – и бросил Оспаку: – Отдыхай, старик. Скоро я приду и за тобой.
Когда дверь с шумом захлопнулась, Этайн спросила себя, увидит ли она еще доброго старого ярла на этом свете.

Глава 17

Из подземелий Бадонского замка ее протащили по узкой винтовой лестнице в длинный, освещенный факелами зал. Четыре огромных очага приманили сюда знать и солдат, которые тихо переговаривались, стоя в ожидании лорда. Большинство были саксами, в начищенных кольчугах, изукрашенных жакетах и черных плащах с вышитой на них эмблемой Хротмунда – этот символ повторялся на тканых гобеленах, стягах и висящих на стенах щитах. Серебряная ива, увенчанная крестом; под ней Этайн прочла девиз на латыни, «In Christo Veritas» .
– Истина в Христе, – пробормотала она.
– Молчать!
Среди тех, кто провожал ее взглядом, Этайн приметила и капитана. Рыжебородый лорд стоял среди группки тэнов, держа, как и все они, в руках кубок – без сомнения, они пили в честь почившего Кюневульфа; многие обернулись и смерили ее злыми взглядами, видя в ней сообщницу убийцы их товарища. Этайн твердо смотрела в ответ.
В высокие узкие окна на западной стене зала забарабанил дождь; от порыва холодного ветра задрожало пламя факелов. Этайн против воли вздрогнула: она слышала в ветре приглушенные свирепые голоса беспокойных духов. Слышала резкий, как яростный вопль, крик воронов; слышала всхлипы и плач, взрывы дикого смеха и проклятия на непонятных языках. И не слышала, а скорее чувствовала чей-то монотонный гулкий зов, одинокий голос, звенящий силой и гневом. Знакомый зов из ее лихорадочного бреда:
– Клятвопреступник! Клятвопреступник! Отдай нам клятвопреступника! 
Больше его никто не слышал. Не замечающие какофонии за стенами замка невозмутимые солдаты и прихвостни лорда смотрели, как она поднимается по короткой лестнице к потемневшей дубовой двери. За этим окованным железом проходом ждала ее судьба и, скорее всего, смерть. Но Этайн не чувствовала страха. Ее, словно ладная сутана, укрывало спокойствие юного бенедиктинца; дрожь в теле унялась, даже голоса притихли. Она была слугой Господней.
Дверь открылась, перед ней была огромная камера, подобной которой Этайн еще никогда не видела. По форме она напоминала крестообразный собор; вдоль длинного нефа возвышались три высеченные из камня колонны в виде деревьев, их ветви из витого железа украшали серебряные, медные и бронзовые листья. Проходя через цветные стекла ламп, подвешенных к некоторым сучьям, свет приобретал самые разные оттенки. На сучьях покрупнее Этайн увидела железные клетки на цепях; в каждой лежали тела пленных данов – некоторые умерли недавно, другие уже разлагались и кишели личинками. И хотя от тлеющих угольев жаровен в воздух поднимался ароматный дым, никакой ладан не мог скрыть запаха разложения. Этайн прикрыла рукой рот и отвернулась.
– Пошевеливайся давай, – сказал тюремщик, пихнув ее вперед.
В дальнем конце зала, за поперечным нефом, свисало со сводчатого потолка алтаря огромное распятие – резного Христа на нем изобразили в момент, когда его прибивали гвоздями к кресту, и Его благообразный лик искажала гримаса агонии. Под ним, подняв с обожанием вверх голову и сжав руки в молитве, стоял на коленях человек. Его черные волосы обрамляли священническую тонзуру, но широкая грудь и покрытые шрамами руки выдавали в нем воина. Заслышав их шаги, он встал и повернулся.
Этайн попыталась посмотреть на него, попыталась с вызовом взглянуть в его самодовольное лицо, но поняла, что не может на нем сосредоточиться. Словно на одном месте стояли двое: один земной, а второй бесплотный, и второй двигался немного быстрее первого. Человек и призрак, оба видимые ей. Закружилась голова, и Этайн чуть не упала на колени. Она закусила губу, острая боль и медный вкус крови ее отрезвили.
Мужчина был чисто выбрит и облачен в строгий наряд проповедника, однако другой  выглядел очень странно, носил густую бороду и накидку из гниющих ивовых листьев, словно древний и забытый языческий жрец. У обоих в глазах горел яркий праведный огонь, мешавшийся с горячечным безумием.
– Я лорд Хротмунд, – произнес он, и два голоса прозвучали в унисон – но если мужчина говорил на языке восточных саксов, то второе  наречие Этайн разобрать не смогла. Он подошел ближе, в его движениях не чувствовалось гармонии – лишь потусторонняя плавность духа, заключенного в телесную клеть. От этого рябило в глазах. Этайн зажмурилась. Хротмунд улыбнулся, будто играющий с мышью кот. – Вижу, моя слава меня опережает. Ты, без сомнения, слышала, что я искусно крушу тела и умы твоих собратьев данов? Мне известен и нрав их женщин. В них причудливо сочетаются женственность и мужественность.
– Я не из Дании, – повторила Этайн сквозь сжатые зубы. Она вынудила себя встретиться с ним взглядом. – Ты ошибаешься…
Тюремщик ударил ее по почкам. Этайн вскрикнула от боли и упала на колени.
– Говори с милордом, как подобает, поганая язычница!
Хротмунд поднял руку, остановив избиение.
– Что ты сказала?
– Я сказала, – ответила Этайн, задыхаясь, – что ты ошибаешься, милорд . Я не из Дании.
– И все же ты говоришь с датским акцентом. Если ты не датчанка, то точно провела среди них долгое время. Достаточно, чтобы предать Христа и преклонить колени перед их языческими божками. Фордрэд, – он подал знак тюремщику с крысиным лицом, – в кандалы ее.
Фордрэд с усмешкой схватил Этайн за загривок и оттащил к залитому светом поперечному нефу, у которого стоял покрытый насечками столб из дерева и железа и стол со всевозможными орудиями пыток: здесь были клещи, щипцы, долота и ремни, чтобы не только причинять боль, но и унижать пленников. Все они блестели от частого использования. Этайн тщетно билась в сильных жилистых руках, пока тюремщик заковывал ее в кандалы. Потемневший чугун все еще был липким от крови предыдущей жертвы. Цепь кандалов была перекинута через деревянное колесо и вела к верхнему концу столба. Фордрэд потянул за нее; заскрипели звенья, и Этайн, несмотря на все ее потуги, пришлось поднять руки над головой. Фордрэд, посмеиваясь, медленно натягивал цепь, пока столб не начал царапать ей спину, а ноги почти оторвались от пола.
– Умоляю, – сказала Этайн. – Умоляю, милорд! Я не враг вам.
Хротмунд медленно пошел вдоль стола, скользя рукой по пыточным орудиям. Он остановился на ужасающем кривом ноже для свежевания.
– И кто же ты?
– Я из восточных саксов, милорд. Я сирота, меня нашли монахи Гластонбери. Они вырастили меня, и сам аббат подыскал мне достойного мужа, – Этайн выбирала слова осторожно, помня о пропущенных ею пятнадцати годах, о которых она ничего не знала, и не желая рассказывать о том, как путешествовала с Гримниром по ветвям Иггдрасиля. – Даны… убили его, разграбили наш дом и забрали меня с собой. Я действительно провела среди них многие годы, но я жила в плену. Лишь недавно мне удалось сбежать, и я вернулась обратно на Родину.
– Лгунья! – рявкнул Фордрэд.
Но Хротмунд промолчал. Его лицо осталось невозмутимым, но через мгновение человек и дух помотали головами, будто придя к общему мнению.
– Нет. Нет, она говорит правду. Или полуправду. Должно быть, ты слышала об их планах. Теперь, когда умер Вилобородый, Данией правит его слабовольный сынок Кнут. Он собирается вернуться и грабить Уэссекс?
Этайн замешкалась. Вилобородый? Кнут? Эти имена ни о чем ей не говорили; нынешние правители данов пятнадцать лет назад были еще ничем не примечательными детьми. Чем дольше она молчала, чем шире улыбался Хротмунд.
– Не знаешь, верно? – спросил он. – У тебя должны быть хоть какие-то догадки. Если ты не враг, то к чему утаивать их? Открой нам свои мысли, о дитя Гластонбери.
– Я ничего не знаю, милорд. Вы должны мне поверить.
Фордрэд фыркнул. – Должен? – Хротмунд подошел ближе. Прикованной к столбу Этайн приходилось тянуться вверх и держать руки над головой; ее рубаха задралась, оголяя живот. Ее белая липкая от пота кожа натянулась на ребрах, как у Глада. – Возможно, ты не уверена в том, что знаешь, но что-то знать ты должна. И мне, без сомнения, удастся выудить из тебя правду.
Лорд Бадона взмахнул рукой, острие ножа прочертило на ее боку неглубокий порез. Этайн задохнулась, чувствуя, как стекает по боку теплая кровь.
– Видишь ли, в чем дело: я верю, что ты и правда саксонка. Но мой капитан Этельстан говорит, что нашел тебя в компании язычников. Значит, ты или их союзница или кто похуже – лазутчица и предательница. – Он снова занес нож и снова ее порезал. Этайн скорчилась и зашипела от боли.
– Если я лазутчица, – рыкнула она, – то кто тогда вы? Я вижу вас обоих!
Фордрэд рассмеялся.
– Милорд, да она уже лишилась рассудка!
Но Хротмунд опять промолчал. Он отвернулся и швырнул нож на стол. А потом сказал тюремщику:
– Принеси жаровню.
Человек с крысиным лицом стремглав побежал выполнять волю хозяина, а Хротмунд вновь повернулся к Этайн.
– Ты меня… видишь? 
– Да. Что ты за тварь, дьявольское отродье?
Лорд Бадона перекрестился.
– Я не якшаюсь с Темными силами. А вот ты… ты, должно быть, владеешь Истинным видением. Воистину редкий дар для твоего народа.
– Кто ты такой? – спросила Этайн, подняв взгляд от человеческого тела к укрытому листвой духу.
– Этого тебе понять не дано, – дух раскинул руки, и через мгновение ока то же сделал Хротмунд. – Этот сосуд достался мне в Рингмере, что в Восточной Англии, когда он вместе со своим королем направлялся на битву с датскими захватчиками. Он не сомневался в победе вплоть до того момента, когда его настигла датская секира, – дух погладил Хротмунда по груди и стукнул по ней кулаком. – Сильный сосуд. Даже смертельно раненый, он полз по людским и конским трупам, через лужи крови и внутренностей. Через кровавое поле брани он прополз в прохладную манящую тень густого ивняка. Моего ивняка. Того, что осталось от моих лесов, – лорд Бадона перешел на шепот. – В этом новом мире дни моего народа, ландветтир , сочтены. С приходом Белого Христа… безразличие людей выросло и режет, как ножом. Глубоко ранит, выгоняет с нашей земли – а она нас питает, дает магию листьям и греет нашу кровь.
– Но этот… Он приполз ко мне и взмолился о помощи. Его молитвы отогнали от меня забытье. Пробудили от векового сна. Его слова жгли, как раскаленное железо. Я пожалел его… Я приник к нему всем своим существом. Я думал, что мое присутствие облегчит его переход в иной мир, – Хротмунд вдруг обернулся. Глаза духа пылали огнем. – Чувствовала ли ты когда-нибудь столь прекрасную, столь чистую и… живую  веру, как вера в Христа, которую испытывает человек на пороге смерти? Его душа отлетела, но перед этим наполнила меня новой магией, волшебством Христа! Оно было столь велико, что я оставил мой любимый лес и, отрекшись от своего рода, ушел на поиски нашего Спасителя.
В этот момент вдруг обрели смысл возмущенные голоса.
– Так это ты. Ты клятвопреступник, – произнесла Этайн.
– Клятвопреступник? – расхохотался ивовый дух, а за ним и Хротмунд. – In Christos veritas.  Какая варварская клятва сравнится с истиной Господа нашего Христа? Пусть мои обреченные братья воют себе. Пусть вопят и напрасно скрежещут зубами. Я под защитой Господа, я вечен!
– Но если ты и правда последователь Христа, то к чему все это? – Этайн кивнула на кандалы, приковывающие ее к столбу. – Зачем ты заставляешь людей так страдать? Христос учил нас любить наших братьев и не судить их раньше Высшего суда. Зачем…
Хротмунд затрещал от гнева.
– Наши братья  Его убили! Наши братья  избили сына Божьего плетьми, надели на него терн и подвесили к деревянному кресту! Наши братья  заслужили гореть в огне!
Хротмунд резко повернулся к Фордрэду, который уже тащил жаровню, истекая потом от пламени.
– Фордрэд, я передумал, – сказал лорд Бадона. – Она не предательница и не лазутчица. Она ведьма. Она сгорит на рассвете. Но не хмурься так, мой яростный друг. Приведи других язычников. Развлечем ее перед встречей с ее Темным господином!

Глава 18

Пока Гримнир спускался в низину Эйвона, в его голове созревал план. В юности он путешествовал с Гифром, братом матери, – ведь он был только вторым из выживших сынов Балегира, а старший, Хрунгир, не терпел, когда совали нос в его дела с волчьими кораблями Севера. По настоянию их матери, Гифр водил Гримнира с собой по тенистым тропам Мидгарда, обучая его истории их народа и заставляя оттачивать навыки во время охоты на проклятых людишек.
Гифр вспоминал времена, когда асы еще не пробили стены крепости Ангрбоды и не выгнали их сородичей из Йотунхейма. Вспоминал о том, как Девять Отцов каунар , тогда еще простые гномы, шныряли по медовым мирам Одноглазого и пировали последами ужасного Фенрира, чешуйчатого Йормунганда и бессмертной Хель – это кровавое лакомство их и изменило, превратив из двегнар  в то, чем они стали ныне. Гифр вспоминал о Суде Одина, страданиях каунар  и путешествиях по Пути Ясеня. Вспоминал и передавал эти воспоминания Гримниру.
Старый Гифр был тощий как жердь, жилистый и высокий – выше Гримнира на голову; его лысую башку покрывали шрамы, а в оставшиеся вокруг ушей космы цвета водорослей он вплетал бесчисленное множество костяных пластин и бусин из серебра, граната и малахита – некоторые были родом из земель далеких, как утопающий в песке Эгипт. Из-под мохнатых бровей горели углями цепкие глаза. Гифр учил племянника делу жреца-goði , словам силы, способным крушить железо, и боевым песням древних скальдов.
Пытался учить, по крайней мере.
Гримнир без труда воскресил в памяти голос дядюшки, его глухой скрипучий смех – словно кто-то медленно волок по гальке чугунный котелок. Гифр называл его Skáfi  – крысеныш:
– Что ж ты за болван такой, крысеныш,  – говорил он каждый раз, когда Гримнир не мог припомнить какую-нибудь бесполезную мелкую деталь, которую дядя втолковывал ему век назад. – Тупой как пень! 
Но тупой он был или нет, а кое-что из рассказов Гифра юный Гримнир запоминал, особенно о землях, которые грабил Балегир: о бриттских островах и изумрудной Эриу в Западном море, где умерли в пыли Маг Туиред мечты его сородичей. Давным-давно, еще до того, как на Севере воцарился тиран Один, этими землями правил Каменный народ, круитни, создатели огромных каменных колец. Эти круги служили им храмами, где круитни взывали к своему древнему богу и приносили ему в жертву сердца своих врагов. Богу, которого со временем прозвали Пастухом холмов. Но Гримнир так и не смог вызнать у хитрого старика Гифра, то ли круитни призвали ландветтир  на острова, то ли это и были духи самих круитни. Да и все равно. Если он найдет их место, один из их камней, то, может быть, удастся заключить с ними сделку…
Гримнир незаметно перебрался через мост и головой вперед нырнул в заросли на дальнем берегу; медленно пополз через кусты шиповника и терна, приникнув к земле, словно выискивающий неуловимую добычу охотничий пес. Он рылся в кучах влажной листвы, надеясь найти застарелый запах круитни, чьи нацарапанные на валунах руны все еще хранили древнюю силу. Он поднимал каждый подходящий камень с земли, переворачивал его и тихо над ним бормотал. Одни он после этого отбрасывал с проклятиями, другие с внезапным почтением клал на место.
Уже был не за горами рассвет, когда перепачканный отчаявшийся Гримнир нашел то, что искал: основание каменного кольца из восьми валунов. Они скрывались под сенью корявого дуба, старого, как сам Мидгард, на небольшом возвышении, которое уберегло их от весеннего половодья. Время не пощадило их, сточив, словно зубы во рту старика; они прятались под терном и едва доходили Гримниру до колена. Но он все равно чувствовал исходившую от них силу, шедшую из самой земли. Он осторожно обошел камни кругом.
Сойдет. Он бросил недовольный взгляд на восток, где понемногу начинало уже светать. Потом, коротко выдохнув, вступил в древний круг круитни и вытащил сакс. Следовало бы принести кровь человека или священного быка, но из рассказов Гифра он понял, что духам любая кровь сгодится. Полоснув по левой руке, он давил на нее до тех пор, пока ладонь не заблестела от черной крови. Гримнир по очереди коснулся окровавленной рукой верхушки каждого камня, напевая на гортанном языке каунар :

В эпоху прапрадедов
Имир пробудился;
Ни моря холодного,
Ни желтых песков;

Ни тверди земной,
Ни сини небесной,
Ни травы изумрудной;
Лишь черная бездна.

Пожаловал к Льдистому
Злокозненный Один;
С ним Бора сыны
В одеянии бранном.

Убили Могучего
На княжеском троне,
На куски порубили,
Как вепря Сехримнира.

Землей обернулась
Плоть великана;
Кости уступами
Выросли горными.
Льдистый череп владыки
Небом раскинулся;
Черная кровь
Разлилась океанами.

Великанов былых
Попомни сегодня,
Твоих прародителей
Давних времен.

Девять миров
Под сенью древесной,
Его корни глубоки,
Укрытые мхом.

Закончив, Гримнир прошел в центр круга. Вокруг него двигались духи; он чувствовал холодную щекотку в загривке, слышал треск ветвей, тихий звук ударов камня о камень и заупокойные стоны мертвецов. Во влажном воздухе слышался крик воронов.
– Услышьте меня, духи этого проклятого места! – проревел Гримнир. – Я прожил тысячу людских жизней! Я Проводник Смерти и Гаситель Жизни, Предвестник Ночи, Сын Волка и Брат Змея! Я плоть от плоти Имира! Я последний сын Балегира Одноглазого, единственный выживший из племени каунар  со Скандинавских гор! Испейте моей крови, и поймете, что я не лгу!
Он чувствовало, что от этих слов духи отшатнулись, но черная кровь все равно начала исчезать, впитываясь в камни. В ответ на его слова поднялся страшный шум; душераздирающий вой смешался с человеческими всхлипами и проклятиями, словно это сборище не могло решить, гневаться им или бояться. В грудь Гримниру ударил порыв ветра; затрещали, захрустели ветви – но он даже не шевельнулся. Его глаза горели яростью и нетерпением.
И вдруг какофония звуков стихла. Гримнир почувствовал, что над ним возвышается невообразимо древнее существо – порождение самой земли, отделенное от нее. Загрохотал медленный звучный голос:
– Synscatha имя тебе. Дитя и отец зла. Зачем ты потревожил это место? 
Гримнир подавил первобытный порыв задрожать от мощи этого голоса. Он оглянулся. Кривой дуб, раскинувшийся у края каменного круга, тянул к нему развесистую ветвь, будто для зловещего рукопожатия. Гримнир собрался с духом.
– Меня обманули, лорд ландветтир . Люди Бадона обокрали меня. Я ищу твоей помощи: помоги мне вернуть мое по праву, и я хорошо тебе отплачу.
– Помощь? Зачем нам тебе помогать? Память плоти коротка, но древо и камень ничего не забывают. Мои дети помнят волчьи корабли Балегира, помнят кусачие топоры каунар. А что до платы… Можешь ли ты даровать нам вечную весну, synscatha? Можешь выжечь гниль, отвращающую от нас сердца людей? Нет. Твоему племени здесь не место, испорченное дитя Свартальфхейма. 
Гримнир коротко рассмеялся.
– Я последний из своего племени, создание земли, но я все же здесь. Помоги мне, и я достану вам клятвопреступника, о котором трещат твои духи. Самому тебе до него не дотянуться, так ведь? Он в Бадоне? Помоги мне, и я притащу его тебе в целости и сохранности.
– Этот предатель!  – содрогнулся дуб; от мощи Пастушьего гнева раскололись в круге камни, и рухнул на колени Гримнир. Несмотря на усилия, он склонился перед этой неприкрытой силой. – Этот осквернитель! Теперь он зовет себя Хротмундом. Лордом Хротмундом! Он правит каменным городом под защитой восточного Распятого Бога. Его оберегают знаки Белого Христа. Если бы не они, мы бы сокрушили его, сломали, разорвали на сучья и корни! Мы многое готовы за это дать! 
– Хротмунд, говоришь? – повторил Гримнир, поглядывая на трясущиеся ветки дуба. – Лорд Бадона? Интересно. Очень интересно. Значит, у нас общий враг. Именно Хротмунд и его псы утащили у меня кое-что, и мне нужно это вернуть. Ну так поможем друг другу? Вам, проклятым деревяшкам, этот вонючий клятвопреступник не по зубам, а мне да.
Пастух холмов ответил не сразу; когда он заговорил вновь, его речь звучала мягче.
– Какой ты ищешь помощи, сын Балегира?
Гримнир вскочил на ноги.
– Расшатай кости Имира! Призови на помощь все свое колдовство и расколи этот проклятый каменный город! Обвали его стены и дай мне своих духов в проводники. Я приведу тебе Хротмунда, а заодно и верну свою пропажу!
– Но ведь погибнут невинные?
– Невинные? Разве не они отвергли вас и кинулись в объятия вашего недруга, Распятого Бога? Разве не они выжгли ваши рощи и опрокинули ваши камни? Разве не они охотятся за последними верными вам людьми? Невинные? Пф! 
Настала тишина. Потекли, словно песчинки песочных часов, минуты. Наконец послышался громкий вздох, и мир застыл. Корявый дуб дрогнул, его ствол изогнулся – дух Пастуха покинул его. Гримнир почувствовал знакомый прилив сил, даже сильнее, чем прежде, будто под землей кто-то пробудился от долгого сна; потянулся и распрямил затекшие руки и ноги, ожил, разорвав корни и почву.
– Да будет так, – сказал гулкий голос под ногами у Гримнира.
Тот обернулся к Бадону. Он скорее услышал, чем увидел, как взвились в небо сотни птиц, облюбовавших карнизы и крыши города; почти одновременно завыли от страха все его дворняги.
Под вопли и крики тревоги Пастух холмов глубоко под землей шатал кости Имира.

Глава 19

Когда ее подвесили на кандалах, кровь застыла в жилах Этайн, она беспомощно смотрела, как Хротмунд и его прислужник с крысиным лицом Фордрэд во славу Божью превращают зловещий собор в бойню. Начали они с несчастных пленников из Брода Нунны.
– Прекратите, ради всего святого! – взмолилась она, когда двое дородных тюремщиков притащили из подвала к алтарю первого искалеченного дана. – Они достаточно страдали! Пожалуйста!
Никто не обратил на нее внимания. Хротмунд помолился и велел дану каяться, а Фордрэд приковал его к стойке и взял в руки шипастый хлыст. Он ударил тридцать девять раз – столько же вынес Христос; к тридцать девятому удару дан еле дышал, а сквозь кровавое месиво на его спине белели ребра и позвоночник. Этайн с ужасом смотрела, как Фордрэд берет кривой проволочный венец с колючками из черного железа и прибивает его к черепу бедняги. Дан бился в судорогах, на его губах выступила красная пена. С тихим вздохом отделилась от тела и исчезла в воздухе невидимая тень. Этайн повисла на цепях.
– Следующего! – приказал Хротмунд.
И так они привели в собор и замучили до смерти всех мужчин, женщин и детей, плененных под Бродом Нунны. Когда стражники протащили мимо Этайн знакомую старуху, она разрыдалась; несмотря на старость лет, та не пала духом и не дрогнула. Хротмунд велел ей покаяться, и она в ответ плюнула ему в лицо, а потом попыталась пнуть Фордрэда в пах, когда тот привязывал ее к дыбе, и укусила стражника, который хотел закрыть ей рот. На первые несколько ударов бичом она отозвалась крепкими ругательствами и обещанием возмездия от рук Одина. К двадцатому удару она замолкла, к двадцать пятому ее безжизненное тело обмякло на дыбе.
– Мы положим их трупы на твой костер, ведьма, – произнес пьяный от запаха крови Хротмунд. – Пусть смотрят, как ты горишь!
Следующим привели Скьельда, который и так уже был на пороге смерти; Этайн взмолилась Всевышнему о милосердии – и поблагодарила, когда тот даровал его: душа Скьельда отлетела еще до того, как Фордрэд начал его пытать.
– Неважно, – сказал Хротмунд. – Приведите последнего, этого дьявола Оспака!
Стражники поспешили выполнить приказ господина, несмотря на поднявшийся за стенами собора страшный крик. Духи зашептали и завыли, будто почувствовали что-то потустороннее.
Овладевший телом Хротмунда ивовый дух улыбнулся.
– Слышишь их? Старые боги кричат, алкая моей крови. Они цепляются за вуаль меж мирами, скребут землю лапами, будто ногтями. Я чувствую, как они тянут мою душу! Демоны! Но каждая пролитая капля крови язычников приближает их конец, а каждый язычник, которого я обрекаю на вечные муки, Его питает! – он поднял окровавленные руки к небесам, к распятию. – Восславь его вместе со мной, дитя!
И Хротмунд запел странным резким голосом:

Ныне восславим небес Вседержителя,
Его силу творца и всезнающий разум,
Наш вечный Господь, наш славный Отец,
Всесильный Творец всевозможных чудес,
Святейший Создатель небесного крова,
Крышею легшего над головой человека,
Подостлавший траву человеку под ноги,
Всевышний владыка Господь.

Неимоверное лицемерие Хротмунда разъярило Этайн.
– Глупец! – она забилась в приковавших ее к столбу цепях. – Безбожное создание! Я заклинаю тебя, возвращайся обратно в свою рощу и оставь мир людей в покое! Так-то ты несешь слово Божье? Через пытки? Предаешь души данов вечным мукам, когда истинный слуга Божий изо всех сил старался бы их спасти! И сказал им: идите по всему миру и проповедуйте Евангелие всей твари; вот что велел нам Господь! 
– Верующий в Него не судится! – Хротмунд обернулся. – Не заклинай меня, дитя, ибо я не дьявол! Я читал труды святых апостолов. Предаст же брат брата на смерть, и отец – детей; и восстанут дети на родителей и умертвят их. Претерпевший же до конца спасется!  Я претерплю, ведьма! Претерплю до конца и спасусь! И не пощажу ни одного язычника, как и велел Господь Всемогущий! Их кровь заполнит крещенские купели, и я смою с себя тысячи лет грехов! Приведи Этельстана, немедленно! – крикнул он изумленному Фордрэду.
– Милорд! – Фордрэд ринулся прочь от алтаря.
На несколько долгих мгновений в соборе повисла тишина. Этайн успокоилась, на нее снизошло умиротворение. Речь Хротмунда открыла ей мотивы предательства ивового духа.
– Не так уж привлекает тебя красота веры Хротмунда, верно? Ты ищешь в Божьем слове спасения души для самого себя. Что ты увидел, когда этот бедняга умер у тебя на глазах? Он показал тебе истинную любовь Христа – или доказал существование Ада, в который попадают неверующие в Него?
– И то, и другое верно.
– Верно для людей, – покачала головой Этайн. – Но тебя не сможет спасти даже сам святой Иоанн Креститель, пусть даже он окрестит тебя в реке Иордан. Я говорю не о твоем пристанище – ведь душа Хротмунда давно уже отлетела к вратам небесным, – а о тебе , ивовый дух… Спасение души – лишь для людей. Не для тебе подобных. Ты не получишь награды за свои труды – лишь долгие, тоскливые сумерки перед наступлением беспросветно темной ночи.
– Неправда, ведьма! – возразил Хротмунд, с его губ сорвались капли слюны. – Я видел свой конец! Когда я избавлю эту землю от языческой порчи, я пойду к королю и покаюсь, я буду поститься и возносить молитвы Господу, а с восходом дня летнего солнцестояния приму Святое Причастие. Когда меня помажут миром, я сброшу эту оболочку и присоединюсь к Господу на небесах! Мне виделось это во снах, а сны меня никогда не обманывают!
Огромные двери собора распахнулись, и Хротмунд обернулся. Охранники толкали перед собой одноглазого Оспака. За ними по пятам вошли саксонский капитан Этельстан и скользкий Фордрэд, подергивающий своим крысиным носом.
– Не теряй надежды, ярл!  – крикнула Этайн, когда датского вождя протащили мимо нее.
Оспак свирепо улыбнулся в бороду. Его подвели к липкой от крови дыбе, вокруг которой лежали кучей изломанные и изрезанные тела.
Этельстан остановился у алтаря. Он искоса посмотрел на Этайн, но отвел взгляд, когда к нему подошел лорд Бадона. В том, как он застыл, пряча глаза, чувствовался страх перед вассалом.
– Милорд.
– Мне нужно больше язычников, Этельстан.
Помедлив, рыжебородый капитан помотал головой.
– В Уссексе их больше не осталось – только банда разбойников, с которыми шла эта . Вы узнали у нее, где они прячутся? Кто ими командует? Или кто укрывает? Ведь, скорее всего, кто-то им помог.
Хротмунд медленно повернулся. Его потусторонний взгляд застыл на Этайн. Глаза загорелись.
– Говоришь, банда разбойников? Нет, об этом ведьма упомянуть забыла.
У Этайн скрутило живот от страха.
– Он ошибается, лорд Хротмунд. Не было никакой банды. Нас было всего двое.
– Ложь! – зарычал капитан. – Ее сообщники убили шестнадцать моих людей – и это не считая славного Кюневульфа! Ни один человек не смог бы сделать это в одиночку! Одолжите мне щипцы и каленое железо, милорд. Я еще заставлю ее сознаться.
– Интересно, – произнес Хротмурд. Его губы медленно изогнулись в улыбке.
Этайн дернулась, загрохотав кандалами.
– Я клянусь, милорд, Христом клянусь, что со мной был лишь тот, кто меня похитил. Я…
Вдруг стены собора сотряс ужасный взрыв. Повалились камни, загудел, подвывая, ветер. Закричали люди. Земля под ногами затряслась, заходила ходуном, словно вокруг Бадонской скалы обвился тугим кольцом Мировой змей. Столб опрокинулся – Этайн упала на колени, на нее брызнули сотни деревянных щепок. Ее крик слился с испуганными криками остальных. Она задыхалась от пыли, воздух наполнился вонью серы. Зазвенело стекло – это цветные светильники попадали на пол, усыпая осколками неф. Колонны в виде деревьев затрещали и рухнули. Замигали и потухли факелы. Сквозь шум Этайн расслышала, как Оспак выкрикивает имя Одина.
Мир качался и трясся, к голосу Оспака присоединился шепот тысячи призрачных голосов, взывавших с ним в унисон на тысяче языков, свистевших и шипевших с ненавистью и страхом. Свернувшаяся калачиком в темноте Этайн поняла, что в Бадон пришло что-то древнее и жаждущее мести.

Глава 20

Землетрясение было поистине ужасающим. Гримнира поразило то, сколь внезапную и сокрушительную силу обрушил на Бадон Пастух холмов. С оглушающим грохотом сотрясалась и ходила под ногами земля; хотя фундаменты зданий были крепкими – насколько крепкой может быть работа человека, – его древние стены не устояли перед атакой Пастуха. Время не пощадило заложенные еще римлянами камни, и теперь они обваливались, с треском утягивая за собой заплатки из кирпичей и дерева. Оставшиеся без опоры защитные башни покачнулись и рухнули, внутрь хлынули камни, которые с равным бесстрастием крушили дерево, солому, штукатурку и людские тела. Крепостной вал пошел трещинами, и чем больше осыпалась водопадом земля, тем шире они становились.
Укрепления Южных городских ворот обвалились внутрь на глазах у Гримнира. Искры упавших факелов рассыпались по руинам, освещая поднявшееся в воздух облако каменной крошки – смертельную смесь пыли и остатков пролитых за века на землю смолы, битума и масла. Гримнир прикрыл глаза от обжигающего пламени внезапной огненной бури, радуясь, что ему не пришлось быть в ее центре. Он не чувствовал ни капли жалости к тем, кто сейчас пекся заживо в этом подобии каменной печи или горел за ее пределами. Эти люди были его врагами, и на его месте они бы сплясали на его могиле.
Но это бедствие кончилось так же быстро, как и началось. Пастух холмов прекратил колдовать, и земля вновь легла на каменные кости, словно саван на покойника.
– Путь свободен, каун,  – донесся усталый голос из-под камней круитни. – Не мешкай. Следуй за духами и возвращайся с моим непокорным рабом. 
Долго упрашивать его не пришлось. Он пустился бежать, прорываясь сквозь густые заросли на прямую, как стрела, дорогу, ее булыжники потрескались и лежали теперь кое-как. Проворный Гримнир поспешил к перекрестку, где дорогу пересекали следы повозок, перескочил обломки поваленного каменного креста. С освещенного пламенем неба хлынуло вниз воронье море, низко крича, словно окрыленное победой войско. Они указывали путь; Гримнир обошел кругом объятые огнем руины Южных врат и поднялся по стене, карабкаясь по засыпанной булыжниками трещине. Слева от него, на переживших атаку остатках перил сидела кучка одетых в кольчуги мужчин. Никто из них и не подумал остановить его. Они, кажется, даже его не заметили, ошеломленные неожиданным ударом, который нанесла им сама земля.
Вокруг царил полный хаос. Небо лизали языки огня, из бывших когда-то сараями погребальных костров соломы и дерева вился едкий дым, и его удушающая пелена, наведенная божьей рукой, скрывала под собой тысячи небольших трагедий. На улицах лежали распростертые тела бледных, залитых кровью людей, которым размозжило булыжниками череп или позвоночник. Другие плавали в потоках воды, застигнутые врасплох кипятком, которые хлынули из подземных пещер на узкие улочки, обваривая заживо всех на своем пути. Третьих, лежащих теперь с перекошенными лицами, удушили смертельные пары, поднявшиеся в воздух из щелей, пробитых камнями.
Обезумевшие от горя выжившие бродили между деревянных и каменных завалов в поисках дорогих им людей; дети пытались разбудить мертвых родителей, женщины рыдали над телами детей. Псы тянули за сапоги погибших хозяев или в ярости носились среди коз и коров, лишившихся вдруг пастухов.
За воплями агонии и криками о помощи Гримниру слышались страшные тени призрачных голосов, на дюжине языков зовущих его по имени. Он пошел на звук к рухнувшему сердцу Бадона, к огромной Скале, где огнем маяка горели развалины собора. Треснувшие ступени вели к окованным железом дверям, теперь распахнутым и висевшим на сломанных петлях. Кучами громоздились деревянные леса и каменные глыбы фасада, принесшие ужасную смерть тем, кто пытался сбежать через брешь. Со сломанных жаровен капало кипящее масло – оно разлилось пылающим озером, и отблески играли на восковых лицах мертвецов. Кучка выживших – покрытые пеплом, пылью и запекшейся кровью слуги и знать – со всех ног удирала прочь.
Гримнир с рыком растолкал их, словно овец, и направился к горящему сердцу собора.

Глава 21

Поперечный неф озарило пламенем. Выбравшаяся из-под обломков Этайн была рада и этому зловещему свету. Окованный железом столб, накренившись к стене собора, спас ей жизнь. Он принял на себя вес рухнувших с потолка старых дубовых бревен, которые, в свою очередь, уберегли ее от града отделочных камней и кирпича. Один из толчков разбил кольцо цепи, приковывавшей ее к столбу; несмотря на кандалы, дрожавшая всем телом Этайн смогла выползти из-под развалин.
Она пробралась, грохоча и скрипя кандалами, к центру поперечного нефа; она слышала и другие звуки: булькающее дыхание, приглушенные молитвы, тихое ритмичное пение духов. Обломки загромыхали и сдвинулись, пламя накинулось на старую древесину. В воздухе стояла резкая вонь дыма, каменной пыли, крови и обуглившейся плоти. Этайн закашлялась и сплюнула. Недалеко от себя, между алтарем и поперечным нефом, она заметила Фордрэда. Он лежал на спине, на его ногу – от бедра до колена – обрушилась часть потолка. Блеклая фреска была вся заляпана алой кровью. Острый, как датская секира, плоский камень разрубил крысиное лицо тюремщика пополам. Этельстана поблизости Этайн не заметила.
– Оспак? – нарушила она тишину. И не услышала ответа. Этайн позвала громче: – Ярл Оспак?
На этот раз послышался слабый голос.
– Сюд-да, девочка.
Неподалеку от трупа Фордрэда шевельнулась рука. Этайн вскочила на ноги и, таща за собой цепь, подобралась ближе. Одноглазого дана придавило балкой; и хоть он и выбрался из-под нее, Этайн поняла, что жить ему осталось недолго. Она опустилась на пол рядом с ним.
– Что… Чем тебе помочь? – произнесла она со скорбью в голосе.
Оспак слабо ей улыбнулся.
– Я бы расцеловал тебя за рог медовухи. Но раз уж в этом сраном городе его не найти, давай-ка лучше снимем с тебя кандалы, – даже сломанными окровавленными пальцами он все же сумел сломать ее оковы. Они тяжело рухнули на пол. Затем он заглянул ей в лицо единственным зрячим глазом и покачал головой. – Не смотри на меня так. Что за нелепая смерть. Это лучше, чем умереть под пытками, но все же… не на такую смерть я надеялся. Ни славы. Ни почета. Она не привлечет сюда валькирий – придется мне явиться в чертоги Всеотца попрошайкой… – у Оспака перехватило дыхание.
Этайн сжала его руки.
– Христос примет тебя как брата. Тебе нужно просто попросить Его благословения.
Старый ярл  рассмеялся.
– Я буду плохим гостем за столом твоего Белого Христа. Думаю, что мои песни там никому не по вкусу, – тело дана вдруг сотряслось от кашля. Этайн оторвала от подола рубахи полоску ткани, утерла выступившую на губах Оспака кровавую пену и погладила его по крутому лбу. – Один отомстил за всех нас, – пробормотал он.
– Да, – кивнула Этайн.
Продолжить она не успела: позади кто-то резко вздохнул, и послышался режущий ухо голос Хротмунда:
– Богохульство!
Лорд Бадона вышел из облака дыма; ивовый дух остался цел, но его сосуд выглядел оборванным и калечным, а придававшие ему живой вид чары ослабли. Из ран не сочилась кровь, а кожа посерела от касания смерти. Его глаза горели, лицо превратилось в омерзительную покрытую пеплом и пылью маску. Он переступил через труп Фордрэда.
– У меня отмщение, – произнес он. – Ибо близок день погибели их, скоро наступит уготованное для них.
Он нагнулся и поднял деревянную булаву с бронзовыми шипами.
– Отмщение свершилось – но не твое, – ответила Этайн. Собравшись с духом, она поднялась на ноги и встала между Хротмундом и Оспаком. – Ты их не слышишь? Голоса ландветтир , духов, которых ты предал? Они называют имя твоего палача.
Хротмунд вскинул голову и прислушался.
– Cucullo Tectus? Yr un-Chwfl?  Гримр? Я знаю, о ком они говорят. О том, кто скрывается под капюшоном, потомке Проклятого рода и сыне Балегира. Эта тварь скитается в одиночестве далеко на севере…
– Нет! Это он  похитил меня. Это он  провел меня под темными ветвями Иггдрасиля из датской Зеландии в Уэссекс. И это он  убил твоих людей у Брода Нунны. Он идет за мной.
Как ни силился Хротмунд, он не смог скрыть страха за усмешкой.
– Значит, он идет на смерть, – он перекрестился и указал булавой на распятие, все еще свисающее на сломанных балках под сводчатым потолком алтаря. – Господь во славе своей защитит меня от грязных лап оркнея  и черной магии его бессильных богов! На мне доспех Господень!
– Ты украл и доспех, и славу, – ответила Этайн. – Они бессильны против него. Он уже идет!
Лорд Бадона схватил ее за волосы.
– Но он не успеет тебя спасти, дьявольское отродье!
– Отпусти ее! – прорычал Оспак, вцепившись ему в лодыжки. Булава Хротмунда опустилась на его висок, и рык сменился хрипом; бронзовые шипы разорвали кожу и раскололи череп Оспака, словно скорлупу.
Этайн закричала и забилась в руках одержимого; она с шипением пыталась пнуть его в пах, напрасно скребла по его сжатому кулаку.
– Ублюдок!
– Где же твой Воин в капюшоне, ведьма? Где твой Гримр?  – Хротмунд оттащил ее к центру поперечного нефа, чтобы она хорошо видела распятие над ними. Там ярче всего горели огнем сухие балки потолка и битум, скреплявший раньше части верхнего ряда окон. – Пусть приходит! Я у него на глазах раздроблю твои кости и брошу тебя на костер, а после отправлю в Ад и его! Зови его! Зови своего ничтожного спасителя на помощь! Давай же, ведьма…
Повисшая вдруг гробовая тишина заставила замолчать и Хротмунда. Воздух вокруг стал душным и влажным, как перед летней грозой. Этайн тоже это почувствовала. Она прекратила дергаться. Духи перестали шептаться, но не исчезли. Они смотрели. Выжидали.
А потом сквозь громкий треск горящих балок послышался знакомый звук: низкий мрачный смешок.
– Теперь я вижу, что Старик имел в виду.

Глава 22

Хротмунд резко развернулся и встал к поперечному нефу спиной, прижав Этайн к груди. Его левая рука легла ей на горло. За стеной огня сидел на куче булыжников посреди разрушенного нефа Гримнир. В дымной пелене его глаза казались угольями. Он взмахнул обнаженным лезвием сакса.
– Она не твоя, клятвопреступник, убери от нее свои грязные лапы!
Хротмунд замер, Этайн почувствовала, что по его спине бегут мурашки. Однако когда он заговорил, в голосе зазвучало презрение.
– О, какие манеры для сына Балегира! Как трогательно!
– Манеры? Пф!  Она моя, жалкий ты увалень. Я ее украл, честно и справедливо, и сейчас заберу обратно!
– Только с моего позволения, оркней,  – Хротмунд схватил Этайн за шиворот и пнул по ногам, заставляя упасть на колени. А затем занес для удара палицу. – И я не чувствую приступа благородства.
Словно разжатая пружина, Гримнир подскочил и спрыгнул к подножию завала. Сквозь неровные дыры в крыше собора хлынули потоки света и тени, тонкие и седые, как борода старика.
– Ты столь надменен, о ивовый человечек, – на губах Гримнира заиграла недобрая угрюмая ухмылка. – Такой самоуверенный и горделивый. Ну посмотрим.
– На колени, тварь! На колени и моли Бога о прощении! Проси о милости, и, может быть, твоя черная душа еще спасется от Адских мук!
Гримнир помрачнел. Прищуренные глаза загорелись яростью, он вытянулся в полный рост. Тени вокруг него сгустились, он пошел вперед, огибая огонь; Этайн слышала, как бормочут в ужасе невидимые духи.
– Жалкий глупец. Обещаю: когда я с тобой закончу, это ты  будешь на коленях вымаливать прощения.
Хротмунд попятился, таща за собой Этайн.
– Если тебе дорога ее жизнь, не смей подходить ближе, тварь!
– Я сказал, убери свои грязные руки…
Гримнира спас шорох камней. Он инстинктивно пригнулся и отскочил в сторону, когда из мерцающей дымной завесы на него накинулся Этельстан. Бешено вращая глазами, саксонский капитан взмахнул мечом и опустил его с силой, способной рассечь человека до пояса. Но сражался он не с человеком. С внезапным для такого великана изяществом Гримнир уклонился от удара Этельстана – и подставил Хротмунду спину.
Заметив ошибку противника, лорд Бадона оттолкнул девушку и бросился в бой. Упав на четвереньки, Этайн отползла на безопасное расстояние и в ужасе наблюдала оттуда, как окружают Гримнира враги…
Или нет?
Покалеченный обломками рухнувшей крыши, Этельстан тяжело дышал, хватая ртом воздух. Плотно сжав бледные губы, саксонский капитан сделал выпад, Гримнир играючи от него уклонился. Схватив Этельстана за запястье, он качнул его и швырнул на Хротмунда. Мужчины столкнулись, и клинок Этельстана пронесся в дюйме от лорда Бадона, чуть не пронзив его насквозь. Хротмунд развернулся на каблуках, а рыжебородый капитан упал на пол и с проклятиями схватился за ребра.
Гримнир не дал им времени на передышку.
Обернувшись, он метнулся к Хротмунду и обрушил на него град ударов, заставляя лорда Бадона с трудом парировать. С его булавы летели стружки, бронзовые шипы со звоном отскакивали в темноту. Удары Гримнира истощили магию его противника, так что ему пришлось напрягать до предела каждый мускул и мышцу; и хотя Хротмунд был неутомим, ему нечего было противопоставить жестоким атакам своего врага.
Все решил еще один удар стали о дерево. Булава Хротмунда с треском надломилась. Не успел он перевести дыхание, как клинок Гримнира рассек мертвую плоть и кость запястья Хротмунда; треснувшая булава и державшая ее кисть упали на пол.
Ивовый дух с проклятиями отпрянул назад. Он пятился, пока не уперся спиной в трехфутовую гору мусора – обломки верхних окон. Позади Гримнира раздалось шипение. Этельстан с усилием поднялся и выпрямился, острие меча царапнуло по каменному полу, прежде чем подняться в воздух.
– Кюневульф! – крикнул он, шагнув вперед и покачнувшись. – Это за Кюневульфа, несчастный ты…
Гримнир припал на колено и метнул в него клинок. Покрытое черными пятнами лезвие, словно дротик, мелькнуло в полумраке и вонзилось Этельстану в основание горла. Он выпучил глаза, изо рта хлынула кровь. Саксонский капитан пошатнулся и рухнул, вцепившись в рукоять вражьего клинка. Его собственный меч выпал из руки и с грохотом упал на заваленный каменным и деревянным мусором пол между Хротмундом и его противником.
Гримнир опустил на него взгляд, а затем посмотрел на Хротмунда.
Лорд Бадона зарычал, прикидывая, как быстро сможет схватить уцелевшей рукой кожаную рукоять клинка. Он сравнил свою скорость со скоростью врага и оглянулся на Гримнира.
Скрелинг  медленно ухмыльнулся.
И начал отступать. Один шаг, другой. На третьем он кивнул на меч. Сомнений не осталось.
Рискни, если осмелишься. 
Ивовый дух дрогнул и замерцал; Хротмунд обли-зал губы.
Рискни, если осмелишься. 
Лорд Бадона в мгновение ока метнулся вперед. Ни один человек не мог двигаться с такой скоростью и проворством. Он хотел подхватить выпавший из рук Этельстана меч и встать напротив Гримнира с блестящим на свету заточенным клинком в ладони. Но, несмотря на расторопность и быстроту Хротмунда, сын Балегира оказался быстрее.
Гримнир перехватил его на полпути, врезавшись плечом Хротмунду в живот, он заставил его попятиться и повалил с ног. Они упали на обломки поперечного нефа, пронзительно скрипнувшие под их весом. Позвоночник Хротмунда не выдержал удара. Лорд Бадона попытался подняться, но ноги уже не слушались его. Он заскреб ногтями здоровой руки по обломкам, но тщетно. Он соскользнул на пол. Наконец Гримнир сжал его голову и яростным движением свернул ему шею.
Выдохнув, он отступил на шаг и взглянул на результат. Человек уже умер бы от ран или умолял о смерти, корчась в агонии, но ивовый дух не чувствовал боли – лишь мертвый груз ставшего вдруг бесполезным тела. Оживившее оболочку Хротмунда колдовство могло со временем исцелить его и вновь вернуть в строй, но это потребовало бы от ивового духа непомерных усилий.
– Что, бросишь меня в таком виде? – проскрипел Хротмунд. – Или все же добьешь?
– Добью? – Гримнир сплюнул. – Будь моя воля, я б тебя, как рыбу, распотрошил. Нет, тебя хочет видеть твой господин.
– Мой… мой господин? – глаза Хротмунда расширились. – Господь Всемогущий! Не делай этого! Убей меня, если хочешь! Но не отдавай меня этому мерзкому демону! Он…
– Да-а-а! – Гримнир злобно улыбнулся, обнажив клыки. – Да! Умоляй, жалкий червяк! Моли о пощаде!
Хротмунд сжал зубы, и в глазах ивового духа загорелось упрямое пламя ярости. Видя его разочарование, Гримнир расхохотался и, выпрямившись, помахал Этайн рукой. Бадонскую скалу сотряс еще один слабый толчок, с потрескавшегося потолка посыпались куски балок. Одна из них, длинная оштукатуренная доска, упала прямо в огонь и взметнула в воздух сноп искр. Пастух начинал волноваться.
– Подкидыш!
– Я здесь, – отозвалась Этайн.
Гримнир вскарабкался на разрушенный поперечный неф и нашел ее, опустившуюся на колени рядом с телом седобородого старого дана. Она выглядела потрепанной медные волосы покрывали кровь и зола, а лицо – ссадины и раны; от одежды остались лишь оборванные, тоже заляпанные кровью лохмотья, ее била лихорадка.
– Ну что ты за заноза в заднице, – поприветствовал ее Гримнир. – Пойдем. Пора уносить ноги – и не смей мне дерзить. Повезет, если целыми удерем.
Она подняла голову. Ее глаза покраснели от слез и усталости.
– Думаю, надо тебя поблагодарить, но я уверена, что у тебя были свои причины меня спасти.
Гримнир пожал плечами.
– Я уже сказал: я честно и справедливо тебя украл.
– Ну конечно, – она еще помедлила у тела Оспака. Старый ярл обрел наконец покой, его нахмуренный лоб разгладился. – Ступай с Богом, – пробормотала она, погладив его по щеке.
Этайн вздохнула. Собор станет ему самым лучшим погребальным костром.
Она попыталась встать, упала, попыталась снова. Ноги дрожали. Бездумно опершись на протянутую руку Гримнира, Этайн позволила ему помочь. Он отвел ее к сидевшему на полу Хротмунду, лорд Бадона пожирал ее глазами, но это все, что он мог теперь делать. Этайн оперлась на груду камней.
– Ты в долгу перед этим человеком, – сказала она, вновь посмотрев на тело Оспака.
Гримнир подошел к Этельстану и выдернул из его горла сакс. Очистив его о штаны капитана, он убрал оружие в ножны и, обыскав труп, выудил несколько монет и перстень-печатку.
– Правда? – он осмотрелся и приметил среди булыжников край отделанной горностаем ткани. Саксонский плащ. Вытянув его из-под камней и встряхнув, Гримнир кинул его Этайн. – И чем же я обязан дохлому говнюку, которого в первый раз сейчас вижу?
– Этот дохлый говнюк  – ярл Мэна Оспак. Он рассказал мне, где прячется твой проклятый Полудан.
Гримнир почувствовал на плече холодную руку Судьбы. Он скосил глаза на Этайн.
– И где?
Та завернулась в плащ, не удостоив его прежнего владельца и взглядом – может, он и был при жизни хорошим человеком, но он обрек ее на пытки.
– Скажу, когда уберемся отсюда подальше.
Отбросив ложную доброжелательность, разъяренный Гримнир сделал шаг к ней.
– Снова начала командовать? Ты скажешь сейчас , проклятая христоверка!
Склонив набок голову, Этайн задумчиво смерила его взглядом, в котором не было и капли страха.
– А то что? Убьешь меня? Оставь свои игры! Думаю, я тебе нужна. Потому ты и вернулся. И, честно сказать, я нужна тебе гораздо больше, чем ты мне. Даю слово, как только мы покинем Бадон, я расскажу тебе все, что тебя интересует. Но лишь в обмен на свободу.
Бешенство сжало Гримнира раскаленными добела лапами. Он выл и топал ногами, он пинал труп Этельстана, пока тот не оказался по пояс в тлеющих углях пожара. Он проклинал Этайн на грубом наречии своего народа. Но она осталась непоколебима.
– Ты зря тратишь время, – бросила она.
Словно вторя ее словам, по разрушенному собору прокатился еще один подземный толчок. Этайн взглянула на небо сквозь дыры в крыше. Уже совсем рассвело, темные облака дыма смешались с привычным для Бадона серым туманом.
– По рукам? – спросила Этайн.
Сердито сверкая глазами, похожими на угли в кузнечном горне, Гримнир кивнул. Хротмунд при этих словах то ли кашлянул, то ли фыркнул.
– Тебе смешно, ивовый человечек? – с неконтролируемой яростью набросился на него Гримнир. Он наступил подбитой гвоздями сандалией ему на грудь и давил, пока не хрустнули ребра. – Посмотрим, как ты теперь посмеешься!
– Просто прикончи его уже, и пойдем, – поторопила Этайн.
Гримнир выпрямился, тяжело дыша от напряжения.
– Прикончить? О нет. Он идет с нами. Еще один должок, – ругаясь себе под нос, Гримнир подхватил Хротмунда и перекинул его через плечо, как мешок овса. А потом недовольно посмотрел на Этайн. – Давай за мной, подкидыш, и не отставай.

Глава 23

Этайн плохо помнила их побег из Бадона. Только какие-то обрывки, словно в леденящем душу кошмаре: перепачканный ребенок, рыдающий над телом молодой женщины; приглушенные крики из-под груды камней; стекающие в канавы струйки крови. Позабытые пожары разгорались сильнее. Выжившие оплакивали умерших, кто-то молился, кто-то сорванным хриплым голосом звал на помощь – они просили Всевышнего сохранить им жизнь, не бросать в час нужды. Священник в черной сутане стоял на коленях около лежавших в ряд трупов, совершая последний обряд…
– Это… Это все из-за тебя? – спросила она Гримнира, когда они взобрались по обломкам на стену в том же месте, через которое тот несколько часов назад проник в город. – Все эти страдания. Твоих рук дело?
Гримнир перекинул тяжелое тело Хротмунда с одного плеча на другое и обернулся посмотреть на разоренный город. Он лежал в руинах. Собор на вершине Бадонской скалы пожрал огонь, низкое серое небо заволокло дымом и грозовыми тучами. Хоть и привычный к ужасам войны и радостям резни, он все равно не мог до конца осознать, как можно разрушить город с такой яростью и быстротой. Он хрипло фыркнул.
– Для этого мне понадобилась бы уйма сородичей и времени – может быть, несколько месяцев. Но даже мой предок в расцвете сил не смог бы так сотрясти Имировы кости. Нет, это был один из этих , – он кивнул на Хротмунда. – Ублюдок нарушил очень старое соглашение, древнее, чем камень.
– Так люди страдают из-за преступления ивового духа?
– Они страдают из-за войны, подкидыш, – Гримнир соскользнул вниз по разлому в стене и остановился, чтобы подождать Этайн у подножия развалин. Она двигалась медленнее его. Когда она спустилась, Гримнир продолжил: – Вы, христоверы, все сулите это ваше спасение обращенным к Небесам, но на самом деле лишь ждете, что идущие Старым путем нарушат свои клятвы и принесут новые Распятому Богу. А вы хоть немного представляете себе цену  нарушенной клятвы? Оглядись. Твой народ притворяется, будто боги Старого мира – пугала для их щенков. Теперь ты знаешь, что это не так, и эти несчастные ублюдки тоже.
Этайн могла бы поспорить со словами Гримнира, но ее разум помутился от усталости; она сказала бы ему, что во время землетрясения все мужчины, женщины и дети Бадона думали, будто это дело рук Господа, спустившегося покарать грешников, как это было с Содомом и Гоморрой. Нет, Бадон пострадал за грехи, и каждый, кого пощадил Отец Небесный, до гробовой доски будет верить, что пережил этот день благодаря милости Божьей, собственному благочестию и любви Христа. Она бы хотела сказать это Гримниру, но ноги тряслись, а череп раскалывался, и объятый лихорадкой разум пылал таким огнем на внутренней стороне век, что все мысли упорхнули. Спотыкаясь и едва поспевая, она шла вперед за Гримниром, который уводил ее все глубже в раскинувшиеся между городом и берегом реки заросли.
За ними по пятам шли призрачные толпы. Если бы ей хватило духу обернуться, она бы увидела шеренгу тихих душ с полупрозрачными лицами, умерших еще в древности и тех, кто погиб лишь час назад. Всех их вела вперед едва понятная им самим жажда справедливости.
– Гримнир… – в голосе Этайн чувствовалась тревога.
Он резко шикнул, веля ей молчать.
– Я вижу! Пошевеливайся, копуша!
По своим же следам Гримнир провел Этайн сквозь чащу ежевики, пока они не оказались вновь у каменного кольца Круитни. Без лишних церемоний Гримнир вышел прямо в середину и сбросил Хротмунда на землю. Выпучив от страха глаза, ивовый дух изо всех сил попытался высвободиться из телесной клетки.
– Вот твой жалкий клятвопреступник!
Стоя у края круга, Этайн почувствовала всплеск силы. Возвышавшийся над каменным кольцом кривой дуб задрожал, словно в него вселилось что-то огромное, древнее. В его очертаниях ей почудился призрак: величественная фигура, строгое и суровое бородатое лицо, голова, увенчанная короной дубовых листьев. От его голоса у Этайн подогнулись колени.
– Осквернитель! Богохульник! Пришел час твоей расплаты! Наше соглашение выполнено, сын Балегира. Иди с миром, но никогда не возвращайся в эти земли. 
Гримнир попятился. Со звуком, похожим на треск ткани, пробились сквозь землю извивающиеся корни; они поползли по траве – влажные, бледные, похожие на змей – и свернулись вокруг покалеченного тела Хротмунда. В тот же момент скорчился от боли ивовый дух; чем сильнее сжимались корни, тем страшнее становились мучения призрачной фигуры. Он распадался на куски, которые иссыхали на глазах и дымным пеплом поднимались в утреннее небо.
Притворявшийся Хротмундом ландветтр  не сдержал мученического вопля:
– Христос Всемилостивый, почему ты меня оставил?
Гримнир фыркнул и отвернулся. Хлопнув Этайн по плечу, он знаком велел ей идти за ним. Помедлив, она сбросила его руку и нетвердой походкой вышла на середину каменного кольца.
– Маленькая тупица. Какого… – прошипел Гримнир.
– Господин камней и древ, – произнесла она, не обращая внимания на его ругательства, – этот дух твой, можешь делать с ним, что хочешь, но его тело принадлежит миру людей. При жизни он был человеком великой веры, и я прошу у тебя позволения произнести над ним молитвы, которые не прозвучали, когда он умер в первый раз.
В этот момент Этайн ощутила на себе истинную мощь Пастушьего взгляда. Вокруг кольца круитни зашептались духи, в их тихих голосах смешались трепет и презрение. Гримнир выругался себе под нос. Но Этайн не могла отвести глаз от зловещего воплощения Пастуха холмов – он был древнее Голгофы, в которой родилась ее вера; смотрящие ей в душу глаза видели сотни и сотни людских эпох, тех, о которых она даже не могла помыслить, – от падения настигнутых роком Атлантов до восхода сынов Ариаса, и множество других. Тяжесть тысячелетий словно обращала ее в прах, из которого ее сотворили и в который ей предстояло вернуться.
– Молитвы Белого Христа – для меня анафема , – произнес он мягко, как дуновение ветра. – Но то же сотворил и мой раб, и я дам тебе это право, несмотря на непримиримую вражду Старых и Новых путей. 
Благодарно кивнув, Этайн осторожно подошла к Хротмунду. Гримнир сплюнул и отвернулся, бормоча что-то о «мерзких христоверах». Этайн опустилась на колени. Те из собравшихся вокруг каменного кольца духов, что были при жизни христианами, тоже преклонили колени.
Иссохший ивовый дух, из которого продолжали выжимать жизнь корни Пастуха, уставился на Этайн пустыми глазами.
– Я не могу отпустить твои грехи, дух, – сказала она. – Но если вера твоя крепка, пусть эти слова принесут тебе облегчение, – она сотворила в воздухе крестное знамение. – Отче наш, сущий на небесах! Да святится имя Твое; да приидет Царствие Твое; да будет воля Твоя и на земле, как на небе…
Когда зазвучал «Отче наш», ветви дуба затряслись и заскрипели. Малые духи с визгом исчезли, а души тех, кто вверил свои жизни Христу, нашли в молитве утешение. Этайн начертила большим пальцем крест на лбу Хротмунда. Почувствовав ее прикосновение, ивовый дух улыбнулся и прикрыл глаза.
Высоким чистым голосом Этайн запела на латыни:

Из глубин взываю к Тебе, Господи;
Боже, услышь меня.
Не оставайся глух к моим мольбам.
Если отметишь рукой Своей грешных,
кто же уйдет незапятнанным?
Тебе – прощение; Тебе – закон,
и я пребываю с Тобой, Господи.
Моя душа послушна слову Твоему.
Моя душа согрета верой в Бога.
От рассвета до заката солнца
да уповает Израиль на Господа,
Ибо с Господом милосердие,
ибо с Ним искупление.
И помилует Он грешников израильских.
Аминь.

Послышался треск, словно ветер гулял в ветвях плачущей ивы, и занявший тело Хротмунда дух растворился; лишившийся поддержки чар, труп на глазах почернел и ссохся, от него пахнуло разложением. Этайн отшатнулась от него и отползла.
Корни древнего дуба опустили Хротмунда и разрыли под ним землю – вышла неглубокая могила. Через мгновение не осталось и намека на то, что Хротмунд Уэссекский, несколько лет назад погибший в битве при Рингмере в Восточной Англии, вообще жил на свете. Кривой дуб вновь превратился в обычное дерево, старое, как Мидгард, и не торопившееся цвести.
Голос Пастуха донесся из самой земли.
– Наш разговор подошел к концу, дочь людей. Иди же. 
Не говоря ни слова и не оглядываясь, Этайн нетвердым шагом вышла из каменного круга круитни. При ее приближении духи растворялись, их потусторонние голоса затихали. Тяжесть последних нескольких дней – ее скорбь, боль и потрясения – грозила утянуть ее в пучину отчаяния. Взгляд затуманился, и она слепо брела, спотыкаясь, по корням и высокой траве, держась на ногах одной лишь силой воли.
Присевший неподалеку Гримнир наблюдал за ее приближением. Скрелинг  – возможный убийца Ньяла, ее похититель, у которого она была теперь в долгу, – выглядел сердитым, жестокое мерцание в глазах не померкло. Он мог бы быть частью этой бесплодной земли – такой же жесткий, как камень, и цепкий, как куст ежевики.
Он что-то произнес, но Этайн не разобрала его слов.
Она вздрогнула. Прижала руку к разбитому лбу и сморщилась от боли. Гримнир заговорил вновь, но Этайн все никак не могла собраться. Незаметный до этого момента гул в ушах усилился. Она пошатнулась и шагнула вперед.
– Он… Он в Дублине. Бьярки Полудан… он… в Дублине.
И как только эти слова сорвались с ее губ, мир вокруг поблек и исчез.

Глава 24

Она пришла в себя…
Холодная вода на растрескавшихся губах. Шелест. Жар очага. 
В беспорядке вспыхивали в темноте ощущения и образы. Невероятно…
Отделанная кожей кольчуга потемнела. Резко пахнет дымом и потом. Переплетаются тусклые змеи, пущенные вайдой по смуглой коже. Влажный мох, ветхий лен. В сильных руках легко. Пить. Есть. 
В загробном внутреннем мире время потеряло всякий смысл. Часы? Дни? Все равно. Без разницы…
Кто-то поет знакомым голосом, низко, но мягко, немелодично, но с живой тоской: 

Где же Волк?
Где же Змей?
Где стали Податель?
Где корабли каунар?
Где же битвы огни?

Этайн открыла глаза. Зыбкие тени рассеялись, показался навес из старых досок и соломы. Она лежала на койке под шерстяным пропахшим потом одеялом. Над головой играли ярко-рыжие отблески, будто грациозные танцовщицы кружились в пляске, похваляясь своим мастерством. Слышался треск влажных от морской воды поленьев; чуть повернув голову, Этайн увидела источник звука: обложенную камнями лунку, в которой полыхали куски выброшенной на берег коряги. Вспотевшее лицо горело, в истощенном лихорадкой теле сил осталось не больше, чем в осушенной фляге.
Напротив входа сидел у костра, повернувшись к Этайн широкой спиной и скрестив ноги, Гримнир. Он был гол до пояса и водил точильным камнем по лезвию сакса, заостряя его. Он напевал под тихий шум прибоя:

Увы ломателям копий!
Увы воинам в сребряных кольчугах!
Увы могучим вождям!
Закатилось их солнце,
Утекло их время,
Словно и не было их!

Торжественная мелодия сливалась с шорохом камня по металлу и шепотом океана, и Этайн чувствовала, как медленно тяжелеют веки; вскоре она уже размеренно дышала, вновь соскользнув в пучину снов…
Холодная датская ночь; над потрескивающим костром кружат снежинки, двое часовых смеются и пьют из рогов медовуху. Позади них залитые светом чертоги их господина Хротгара, и слышно, как их братья поют шумную песню. Около входа в чертог воткнута в землю дюжина кольев, и на вершине каждого голова – темная, уродливая, черноволосая. Некоторые украшают татуировки синей вайдой. Ужасные скрелинги севера, побежденные в битве славными данами Хротгара несколько недель назад. На самом высоком колу – голова и правая рука вождя скрелингов, на его широком лбу начерченное самим Хротгаром слово: Грендель. 
– Я видел, как он вырывает сердце из груди бедного Магни и рассекает Эйнара от шеи до бедра! А потом с ним сошелся Бьярки Полудан, – говорит один из часовых. 
Его товарищ шумно плюет на основание кола. 
– Полудан? Скорее уж Полускрелинг! Клянусь Всеотцом, он один из этих! Надо было и его голову воткнуть рядом с этим чудовищем! 
Часовые продолжают обсуждать битву и насмехаться над добычей. Ни один не видит, что к ним, сверкая глазами, подкрадывается бесшумная, как сама смерть, темная фигура. В свете огня вспыхивает сталь; один из данов резко поворачивается, заливаясь кровью из вскрытой глотки. В ту же секунду стремительный удар настигает и второго: раненый в грудь, он грузно падает рядом с товарищем. Скрежещет по кости металл, раздается сдавленный крик, и над мешаниной тел поднимается ужасающий, залитый кровью Гримнир. Он пришел отомстить за своего брата Хрунгнира, вождя каунар. 
Из снежной пелены появляется еще дюжина скрелингов, они идут к остроконечному чертогу Хротгара: одни несут с собой смолу и китовый жир, другие уже натягивают луки и встают у входа с поднятыми копьями. Гримнир знаком отправляет нескольких к черному ходу. И, взяв флягу с жиром, поливает им деревянный настил. То же делает еще один каун. Вскоре доски насквозь пропитываются жиром и смолой. 
Гримнир берет мигающий факел и поджигает смолу. С тихим треском занимается жир, медленно въедается в дерево, начинает тлеть покрытая снегом соломенная крыша. Дымящийся чертог озаряет тусклый рыжий свет. За краем тьмы прячутся духи – призванные обещанной бойней девы-воительницы. Гримнир смеется. Песни внутри затихают и сменяются криками ужаса. Отворяются высокие двери, и начинается резня… 
Небо потемнело от стрел и копий, пронзительно вопят раненые, сыплют проклятиями не успевшие покинуть горящий чертог. Пламя трещит и обжигает, скрелинги воют, как их сородичи волки. 
– Не щадите их, братья! – рычит Гримнир. – Но этого жалкого слизняка Хротгара оставьте мне! 
Каунар знают свое дело. Тех данов, кому удается пробиться через огонь и тучи стрел, их заклятые враги режут на куски. Мерзлую землю усеивают трупы мужчин, женщин и детей. Наконец появляется и сам Хротгар – старик с разделенной на две половины серебряной бородой; он одноглаз – Одину он служит так же верно, как и своим воинам. Он опирается на тяжелое копье с железным наконечником. С древка свисают скальпы каунар. 
– Злодей имя тебе! Грязное животное, проливающее кровь добрых людей у домашнего очага! Боги покарают тебя, скрелинг! 
– Старый дурак! – рычит в ответ Гримнир. – Думал, я не приду мстить за Хрунгнира? 
Хротгар плюет на землю. 
– Он тысячу раз заслужил свою смерть! 
– Как и ты, древняя погань! 
Начинается бой. Гримнир быстр, как змей, он уклоняется от копья Хротгара и быстрым ударом сакса подрезает ему поджилки. Рыча от боли и ярости, старый дан падает на колени. Сапог Гримнира ломает копье пополам, а его сакс вонзается в грудь Хротгара. 
Он отпускает клинок и кровавыми руками хватает Хротгара за голову. Вождь славных данов смотрит, как склоняется над ним смерть. 
– Где Бьярки Полудан, старый дурак? – шепчет Гримнир. – Его здесь нет. Куда он делся? 
Единственный глаз Хротгара смотрит на Гримнира. Окровавленные губы растягиваются в улыбке. 
– Я… от-тослал его… отослал по китовому пути. Н-не бывать твоей мести, скрелинг! Бьярки останется со мной! Он будет тебе, как гвоздь в сапоге, всю твою проклятую долгую жизнь! 
Гримнир отпускает Хротгара и пинком выбивает из его руки обломок копья. Он знает, к чему это приведет: дан войдет в следующий мир безоружным, эйнхерии лишь посмеются над ним и не дадут ему сесть с ними за стол. Рука Гримнира сжимается на рукояти сакса. 
– Услышь меня, Злокозненный, Отец Локи! Я беру в свидетели Имира, господина великанов и повелителя морозов! – Он вытаскивает клинок и, склонившись к открывшейся ране, выдирает из груди дана все еще бьющееся сердце; Хротгар издает предсмертный вопль. – Я клянусь на этой крови! Я не успокоюсь, пока мой клинок не поразит Бьярки Полудана! 
Каунар воют в ночи вместе с Гримниром, и им вторят голоса волков; земля дрожит, раздаются раскаты грома. Наблюдающие за миром с северных гор боги принимают клятву Гримнира… 

Глава 25

Этайн проснулась от собственного крика; распахнув глаза, она резко села на кровати, завертела головой, словно ожидала услышать раскаты божественной бури в заснеженных вершинах Северных гор и обнаружить десяток крадущихся к ней в полумраке, словно стая волков, каунар, окровавленных и смертоносных.
Но вокруг нее все еще была выстуженная рыбацкая лачуга, и в ней при тусклом дневном свете смотрели на Этайн из тени лишь два знакомых красных глаза. Когда она вновь упала на подушку, вдали послышалось эхо грозы, и сердце Этайн вновь забилось быстрее. От очага осталась только кучка еле тлевших углей, они уже не могли помешать сырому холоду. Снаружи завывала буря. По обветшалым стенам хижины барабанил косой дождь; небо озаряли вспышки молний, которым гулко вторил оглушительный гром.
Занавешивавшую дверной проем ткань полоскало на ветру. Гримнир невозмутимо сидел неподалеку, не сводя с Этайн глаз. Она закашлялась и нащупала на лбу повязку – он молча смотрел, как она ведет пальцами по ветхой тряпке, в которую он завернул мягкий мох, торфяной деготь и лекарственные травы. Когда она попыталась дотронуться до раны, он цокнул языком.
– Nár!  Оставь в покое.
Она кивнула.
– Пить.
Он кивнул на пол у кровати. Этайн осторожно приподнялась на локте. У койки стояли миски: глиняная – с водой, и деревянная – с рагу, холодным месивом из рыбы и сушеных овощей, которое пахло так же плохо, как выглядело. Поморщившись, она потянулась к первой миске и наполовину опустошила ее, придерживая дрожащими руками. А потом снова легла ровно.
– Где мы? Что произошло?
– Трещина в голове почти тебя доконала, – ответил Гримнир. – Зараза попала внутрь, началась лихорадка… Я сделал все, что мог.
– Что бы ты ни делал, я жива, слава Богу, и теперь я снова твоя должница.
– При чем здесь твой бог, подкидыш, – проворчал Гримнир. Он выглянул за занавес и сплюнул. – Мы на побережье, южнее и западнее этого сраного Бадона. Ты свалилась мне под ноги шесть дней назад, и эта клятая погода – единственная причина, по которой я все еще здесь. Позавчера налетела буря.
– Шесть дней? – Этайн долгое время молча хмурила брови, вспоминая нечеткие размытые образы событий, то ли пригрезившихся ей, то ли произошедших на самом деле. – Ты меня сюда… принес? 
– И что с того?
– Я… я же рассказала тебе все, что ты хотел знать. Ты мог бы бросить меня гнить у Бадонских стен и отплыть в Эриу. Но не бросил.
– Так и что с того-то?
– Спасибо, – Этайн вновь замолчала и прислушалась к шуму дождя, к низкому ворчанию грома. Он напомнил ей о сновидении, о том, как скрелинги  резали людей Хротгара посреди ледяной пустоши. Это был просто сон или видение минувших дней? При чем здесь она? Поерзав, она перевела взгляд на своего собеседника.
– Гримнир. Мой сон… Я… я видела, как ты и другие скрелинги  мстят за твоего брата – его звали Хрунгнир, так? Я видела, как вы вырезаете данов Хротгара.
Гримнир бросил на нее пристальный взгляд.
– В каком смысле «видела»?
– Словно я стояла там с вами плечом к плечу, – ответила Этайн. – Голова, они отрезали Хрунгниру голову и насадили ее на кол…
Он рыкнул.
– Да, – ответил Гримнир. – Да, но не эти червяки отрезали его голову. Нет, эта вина лежит на плечах другого горбатого подонка, – он поднялся и подкормил уголья очага почерневшими дубовыми ветками.
– Бьярки?
Он резко кивнул.
– Выродок Хрунгнира, – он подбросил в огонь полено и поджал под себя ноги.
Это открытие поставило на место очень многое, от долгих лет, прошедших между Растаркалвом и набегами короля Олафа, до туманных фраз dvergar. 
– Он твой племянник, – пораженно сказала она.
Гримнир угрюмо покосился на нее.
– Нет, – ответил он, вороша поленья. – Этот гаденыш мне не родня. Просто щенок Хрунгнира, вот и все.
– Что произошло?
Гримнир был явно не в духе; он с недоверием посмотрел на нее и скривил губы.
– Тебе какое дело?
– Пожалуйста, – попросила она. – Я хочу понять, что стряслось.
Гримнир раздул ноздри. Он был раздражен, но ему некуда было деваться, пока не утихнет буря. Наконец он нагнулся вперед и сплюнул в очаг. Зашипела на черном от сажи камне слюна.
– Что стряслось, говоришь? Это долгая история, подкидыш, – Этайн пожала плечами под звуки завывающего ветра и барабанную дробь дождя. Гримнир кивнул. – Моему брату Хрунгниру – а он был старше меня почти на век – посчастливилось родиться одним из тех болванов, что и в свином дерьме серебро отыщут. И настоящим воином – под его знаменами наш народ нещадно резал ютов, саксов и англов. Они звали его Гренделем , Крушителем костей, благодаря своим набегам он завоевал право зваться вождем, подателем колец, грозой людей. После Маг Туиред Мы думали, что обречены. Но Хрунгнир отсрочил наше падение.
– Маг Туиред?
– Да, Великая битва, – ответил Гримнир. – В ней мы сражались с вестэлфар , проклятыми восточными эльфами Эриу, – и в ней погиб Балегир. Многие говорят, что именно там каунар  наконец настиг Суд Одина. Пф!  Однако кое-кто из нас все-таки выжил назло этому одноглазому тирану!
– Ты тоже был там?
Гримнир помрачнел.
– Nár!  Меня тогда еще от материнской груди не оторвали. Для Хрунгнира это была его первая битва, первая буря мечей, и он ее пережил, а потом вместе с Гифром и другими выжившими на единственном корабле вернулся в Оркханк, на Скандинавские горы. По праву старшего вождем должен был стать Гифр, но старого мерзавца заботили только вино и серебро. Нет, он передал свое право Хрунгниру, а тот отстроил волчьи корабли и вновь заставил всех бояться каунар . На это ушло несколько сотен лет, но ко времени Юстиниановой чумы в Миклагарде – теперь его зовут как-то по-другому…
– Константинополь?
– Да, он. В общем, к тому времени мы уже хорошо устроились.
Этайн села поудобнее. Вспышка молнии выхватила из темноты лицо Гримнира, землю сотряс удар грома. Какое-то время скрелинг  сидел молча. Потом заговорил опять:
– Но мой туповатый братец обленился, – проворчал он. – Отъелся и размяк за эти годы. У этого идиота была слабость к женщинам… к датчанкам. Схватил одну во время набега на Зеландию, держал ее при себе – она и понесла. Когда пришло время, он сам вырезал дитя из ее чрева. Надо было убить обоих. Но Хрунгнир, глупец несчастный, оставил молокососа и вырастил, считая, что тот станет верно служить ему, как пес хозяину, – он слабо улыбнулся. – Что он был за уродец, отродясь таких не видал. Руки-ноги длинные, как у паука, спина горбатая, морда цвета мочи. Несмотря на это, он показал всем, что он не какой-то белокожий слабак. Но маленький ублюдок все равно был полукровкой. И грязная кровь данов превратила его в вероломного змея, – от этих воспоминаний он снова помрачнел. – Балегир бы ему голову открутил.
На несколько мгновений он опять затих, пристально вглядываясь в яркое пламя очага. Этайн не знала, что ему там мерещилось; она ждала, и вскоре Гримнир очнулся, отряхнулся от воспоминаний, словно волк от воды.
– Как бы то ни было, – продолжил он, – мы звали его Дауфи, Маленький тупица, но сам он называл себя Бьярки. Хрунгнир водил его по морским путям, брал с собой в набеги, чтобы тот убил парочку саксов и англов прежде, чем схлестнется с народом своей матери, зеландскими данами. Говорили, слизняк был хорош. И даже больше – ублюдок рос умным. Когда он был чуть старше тебя, уже успел заслужить право на собственный корабль, собрал на нем всех дохляков. Хрунгнир гордился.
– Говорили? А где был ты сам?
– На востоке. Искал серебро и вина вместе со старым Гифром – и грабил чумных псов Миклагарда. Nár!  Хрунгнир не хотел, чтобы я ошивался рядом. Боялся, что я подниму бунт.
– А ты поднял бы?
Гримнир бросил на нее красноречивый взгляд; его глаза горели жаждой войны. За земли или за власть, все равно. Дитя Раздора искало любого способа учинить его вновь.
– Я не застал момент, когда брат рассорился со своим ублюдком. Но слышал, что Бьярки слишком близко принял шутку о матери, – Гримнир злобно усмехнулся, показав зубы. – Маленький тупица! Все и так  не по разу с ней забавлялись. Ну, говнюку это не понравилось, и, слово за слово, дошло до драки. Даже его несчастная команда встала на сторону моего брата. В конце концов, он сказал и сделал вещи, непростительные у домашнего очага, и Хрунгниру предстояло решить, убить или изгнать ублюдка. Этот идиот отослал его прочь, вместо того чтобы, по завету предков, вспороть ему брюхо и поджарить над костром.
Снаружи наползала на усыпанный галькой берег тьма. Над Северным морем все еще завывал ветер, но дождь почти утих, и молнии били уже не столь яростно. В хижине потрескивал огонек: выгорал и синел, оставляя плясать на стенах тени.
– Только потом я узнал, как отомстил ему Бьярки. Тогда я еще был на Востоке. Резать византийцам глотки оказалось выгодно. Ну а Бьярки – наполовину дан, и может сойти за одного из них. Он возвращается к народу своей матери, и там его примечает Хротгар. Между нашими народами древняя вражда, и этот мелкий слизняк хорошенько ее подкормил, обернув против Хротгара. Бьярки стал одним из его ближайших советников. Пять раз сменились времена года. На шестую зиму даны собрались под предводительством Бьярки и устроили Хрунгниру засаду, – Гримнир потряс головой. – Несчастный балбес! Выяснилось, что мелкая тварь хорошо изучила его повадки.
– Он заманил его женщинами, – сказала Этайн. – Датчанками.
Гримнир кивнул.
– Жены и дочери данов сыграли роль рабынь. Ублюдок Хрунгнира пускает слух, будто по Скагераккскому проливу поплывут работорговцы: часть туго набитых товарами торговых кораблей, которые везут товар в Борнхольм. Услышав это от своих лазутчиков, мой брат решает испытать удачу и снаряжает девять волчьих кораблей, надеясь вернуться домой с добычей, – узкие глаза Гримнира блеснули в темноте. – Ловушка данов захлопнулась: они оттеснили его к побережью Ютландии, загнали вглубь страны, в торфяники, и уже там прирезали. На этом клятом болоте мой народ потерял последнюю надежду на будущее, а все потому, что мой братец – Имир его побери! – думал хреном!
Гримнир поднялся, заметался по маленькой хижине, забряцали в длинных волосах серебряные и костяные бусины. Он сжимал и разжимал когтистые руки.
– Двое добрых парней пережили бойню и принесли весть о ней на восток. Сказали, бой был равный. В тот день клинок Хрунгнира спел погребальную песнь многим данам. Он уже почти прорвался, но Бьярки как-то зашел со спины и отрубил ему топором ведущую руку. Как по маслу отмахнул. Но у моего братца хватало огня в сердце. Ха! Говорили, это была лютая схватка, у него из плеча хлестала черная кровь… Он вцепился Бьярки в глотку и начал его душить, в то же время давя второго дана – у того черепушка раскололась, как яйцо. А потом этот сраный ублюдок Бьярки поднял топор и рубанул Хругнира по шее. Только с третьего раза сладил. И все равно я бы спустил это людям Хротгара – я считаю, битва была честной, – но они, на радость Дауфи, отпраздновали победу тем, что подняли окровавленную голову моего брата на копье, а такое нельзя стерпеть. Мы с Гифром вернулись, и я стал вождем. Я хотел мести, но нас осталось лишь тринадцать. Мы придумали хитроумный план мести… Ты сказала, что видела, чем все это кончилось.
– Но я не понимаю, как  я это увидела, – ответила, помедлив, Этайн. – Еще с Брода Нунны мне видится всякое. Странные вещи: свечения, духи, призраки. Может, что и демоны. Наверное, после удара по голове…
– Скорее, после Пути Ясеня.
– Но на этом твоем Пути со мной все было в порядке. Даже если мы и правда прошли им, я сошла с него невредимой.
– Что, правда? – Гримнир остановился и фыркнул. – Невредимой? А ты все та же маленькая тупица, а, подкидыш? Ни один смертный не может пройти по ветвям Иггдрасиля и остаться, как ты говоришь, «невредимым». Его корни пьют из колодцев Судьбы, Мудрости и Смерти. Наверное, боги отметили тебя с какой-то великой целью. Кто знает?
– Я ношу на себе метку лишь одного Бога, Бога Израильского – благословенного Господа Вседержителя.
Этайн начало незаметно клонить в сон. Она укуталась в рваное одеяло, укрывшись им от холодного воздуха, от которого не спасал дверной занавес.
– Что теперь со мной будет? Я все еще твоя пленница?
– Ты свободна, как мы и договаривались, – ответил Гримнир. – Иди куда хочешь, подкидыш.
– Даже… даже с тобой?
Гримнир покосился на нее, но ничего не сказал.
– Дома у меня нет, – продолжила Этайн. – Родных тоже. Мой единственный друг умер пятнадцать лет назад. Ты… Кое-то случилось, когда ты увел меня из той пещеры в Зеландии. Если бы за день до того ты сказал мне, что я увижу столько черной магии, сколько я повидала с тобой, я бы подумала, что ты лишился рассудка, – с тех пор не прошло и дня, чтобы я не думала то же о себе. Я бы процитировала тебе труд Святого Августина, который называл веру в любых божеств, кроме Единого Господа, языческими заблуждениями. Я бы рассказала, что, по законам Церкви, колдовство считается преступлением против Бога. И я бы помолилась о твоей бессмертной душе. Но я не могу отрицать того, что видела, – и не могу назвать это проделками Дьявола. Ты вытолкнул меня на эту дорогу, сын Балегира, и я хочу видеть, куда она меня приведет.
– Ты обуза! – сказал Гримнир. – Зачем ты мне нужна – ты камень на шее!
– Ты не Бьярки, тебя с человеком не спутаешь, – ответила она. – А если он скрывается среди людей, то я стану твоими глазами и ушами. Давай начнем заново, с чистого листа – tabula rasa . Никаких долгов и угроз.
Гримнир взвесил ее слова.
– Если отстанешь, ты сама по себе, подкидыш. Я не полезу за тобой в огонь, как это было в Бадоне.
– По рукам.
Гримнир потянулся, хрустнув костями, и пошел к выходу. Потянул носом сырой воздух. Веки Этайн налились свинцом, она моргнула. И услышала, как он ворчит под нос:
– Значит, вот что за игру ты затеял, да? Пусть так! Пусть бушует ветер и грохочет гром! Что до них сыну Волка и Змея? В воздухе пахнет скорой кровью! Сломаются копья, треснут щиты! – он обернулся к Этайн, и на его лице расцвела свирепая улыбка веселья. – Если хочешь посмотреть, куда приведет тебя дорога, то лучше отдыхай, пока можешь, подкидыш. С отливом отплываем в Дублин – хотел бы я посмотреть на человека или бога, который попробует меня остановить!
Укутанное грозовыми тучами небо рассекла молния, и, даже засыпая, Этайн не могла избавиться от чувства, что боги его услышали, как и в тот раз, когда Гримнир клялся отомстить.

Книга третья

Гэльское королевство Лейнстер, юг Дублина
1014 год от рождества Господа нашего Иисуса Христа

Глава 1

Бушует в ирландской ночи ужасный шторм: сотрясает землю гром, будто бьет по божественной наковальне гигантский молот, разбивают багровое небо на осколки яростные молнии, гонит буря вперед острые, словно ножи китобоев, ледяные струи дождя. И через десятки лет не забудут крещеные гаэльцы эту ночь – ночь, в которую ведьмы и черти верхом на ветрах сыпали проклятиями и отрекались от Христа; ночь, в которую мертвые восстали из могил, а прислужники Люцифера выкрадывали из колыбелек детей. Ночь легенд и предрассудков. 
Неподалеку от берега засел в илистом, усыпанном галькой дне ивовый куррах. Его мачта и руль сломаны, и он беззащитен перед напором ветра и волн; каждый пенный гребень черного вала подталкивает его к острым скалам. Полощет на ветру, словно флаги, лохмотья паруса. Покачивается вверх и вниз киль. Вдруг дерево со стоном бьется о камень; ломаются, разлетаются в щепки доски, взрезая корпус лодки. Когда волна отступает, в проломе появляется фигура. Широкая грудь, по-обезьяньи длинные сильные руки, по темной коже ползут поверх шрамов татуировки золой и синей вайдой. Лица под темной копной волос не видно, но глаза горят из-под нее адским пламенем. Он кого-то несет – женщину: она бледна и худа, на ее плечах мокрый плащ, подбитый горностаем. Существо спрыгивает в ревущую воду, и вокруг его лодыжек смыкается с хлюпаньем грязь, грозясь сбить его с ног. Но оно медленно, шаг за шагом бредет к берегу, иногда погружая в грязь лонгсакс и цепляясь за него, как за якорь. И не забывает крепко прижимать к себе обмякшее тело женщины. 
Вскоре открытый ветрам песчаный берег кончается, и существо нетвердым шагом ступает на сырую землю. Сверкает молния, гром вторит ей таким грохотом, что любой человек онемел бы от страха. Но как только темное существо касается благословенной ирландской земли, все внезапно смолкает – лишь пронзительный крик несется по воздуху. Эхом отдается он от земли, от топей и низин Лейнстера и Мунстера – до вершин Коннахта; от берегов Лох-Нея через яростный Ольстер до священного холма Тара, что в Мите. От этого крика стынет в жилах кровь, замирает сердце, и даже самые доблестные воины в страхе прячут от него лица. Это завывание mná sidhe, предвестников смерти: они предупреждают гаэльцев о том, что вернулся на землю потомок Проклятого рода… 

Глава 2

В отличие от других женщин, Кормлада этой ночью не цеплялась за одеяло и не просыпалась от ужасающего клича mná sidhe . Не вскакивала с кровати и не кричала от страха, выпучив глаза; не падала на колени и не молила, сцепив руки, о защите Христа и Святого Патрика. Нет, дублинская ведьма просто проснулась. Когда стих вой, она открыла темные дымчатые глаза и села, хмуря брови.
В ее комнате горел, выхватывая из темноты богатое убранство, светильник из византийского кристалла, и Кормлада скользнула по ним невидящим взглядом. В слабом мерцании, среди персидских ковров и гобеленов далекого Гента, за сундуками из ливанского кедра и эбонитовыми скамьями, таилась угроза. Кормлада потянула носом воздух. Из отверстий в крышке медной лампады поднимались завитки ароматного дыма – арабского ладана, который стоил вдвое дороже самого золота. За этим головокружительным благоуханием чувствовались только запахи сырого камня и слежавшейся пыли.
Дублинская ведьма поднялась с постели. Шелестя подолом шелкового платья, она подошла к окну и распахнула ставни. Порыв сырого ветра разметал ее волосы цвета воронова крыла; не обращая внимания на бьющие в лицо ледяные струи дождя, она всмотрелась вниз с высокой башни Кварана. Днем отсюда были видны багровевшие на юге холмы Лейнстера. Ночью она словно вглядывалась в сердце самой тьмы. Внизу мерцали огоньки кованых фонарей: через ворота Дублина стекались внутрь северные наемники ее сына. Но сам город, словно диковинный гриб, расползавшийся по южному берегу реки Лиффи, терялся во тьме.
Она подняла глаза к небесам. Небесную твердь прошивали пучки молний, на краткий миг освещая все вокруг, будто днем; глухой грохот грома сотрясал башенные камни. И эта яростная вспышка оставила в ее разуме отпечаток, призрачный образ, сотканный из бури и туч: отделенный от тела, повисший в воздухе глаз, объятый огнем. Когда Кормлада отвернулась от окна, залегшая на ее лбу морщина стала лишь отчетливее.
– Творится что-то дурное, – сказала она. – Что-то чудовищное.
Она свистнула на странный манер, и через мгновение в ответ донесся вороний крик. Из соседней комнаты прилетела огромная птица, древняя, угольно-черная. Кормлада не шелохнулась, когда ворон уселся ей на плечо, с небывалой осторожностью сжав кожу когтями. Она погладила его по зобу.
– Круах, любовь моя. Отыщи Нехтана, – шепнула она, словно на ухо любовнику. – Отыщи. Узнай, что ему известно.
Ворон Круах кивнул и расправил крылья; сорвавшись вниз, он вылетел в окно и исчез в бушующем шторме. Кормлада осталась смотреть на игру молний вдалеке.
Хотя ей еще не исполнилось пятидесяти, она давно вошла в тот возраст, в котором, как считают мужи, их жены откладывают в сторону зеркало и берут в руки веретено, ступая на проторенную задолго до них тропу – она ведет сначала в почтенные матроны, а потом в сырую заброшенную могилу. Но дублинская ведьма была женщиной необычной. Несмотря на слабую кровь ее смертного отца, в ее венах кипела сила Туат, бессмертного народа ее матери. Она родилась в семье Мурхады, старого короля Лейнстера, и приходилась сестрой нынешнему – своему единокровному брату Маэл Морде; из ее чрева появился на свет король Дублина Ситрик, и сама она выходила за трех королей – Дублина, Мита и Мунстера. В своем искусстве она казалось загадочной и опасной, как мифическая Цирцея, но своей неувядающей красотой и изяществом Елены, виновницы долгой войны, она была обязана эльфийской крови. И все же, несмотря на колдовское мастерство, Кормлада осознавала, что самые сильные ее чары – в простоте и безыскусности, в обычной страсти, и уж в этой ворожбе ей не было равных среди всего гаэльского народа.
Думы Кормлады прервал громкий разговор. Она склонила голову набок и прислушалась. Она узнавала голос брата, голос сына… и еще один, глубже и могущественнее их обоих. И этот спор она тоже уже слышала – они вели его не в первый раз. Отойдя от окна и накинув на плечи изумрудную парчовую шаль, она пошла на шум.
Бесшумно сойдя по винтовой каменной лестнице, Кормлада вышла на длинный мрачный балкон, возвышавшийся над залитым светом факелов залом, где собрались вокруг стола трое мужчин. Стол этот был произведением искусства: по углам вились замысловатые кельтские узлы, а центр украшала выложенная стеклом и самоцветами мозаичная карта королевств Эриу – Ульстера на севере, Коннахта на западе, Мита, Лейнстера и Мунстера на юге; пожелтевшие со временем костяные вставки с рунной вязью обозначали анклавы викингов: Дублин, Вейсафьорд и Ведрафьорд, Корк и Хлимрекр. По карте стояли разбросанные, как пешки в настольной игре, деревянные фигурки: каждая служила плану ее брата сбросить Бриана мак Кеннетига с верховного трона Эриу.
– А я  говорю, – сказал тот, что стоял слева, усиливая свои слова барабанной дробью пальцев по краю стола, – что ни один воин Ульстера не встанет на сторону мак Кеннетига! Христом и Кромом клянусь!
Это был ее сводный брат Маэл Морда, мятежный король Лейнстера – темноглазый безжалостный гаэл, чей героизм не шел ни в какое сравнение с его же заблуждениями: он страстно желал сесть на верховный трон, но Кормлада сомневалась, что у него хватит на это духу.
– А Мит? – спросил самый младший, ее сын Ситрик, король Дублина. Он стоял справа от стола. Хотя ему было далеко до честолюбия дяди, Кормлада знала, что хитростью и коварством он не уступает пиратам севера, – он походил на своего отца, Олафа Кварана, и предпочитал править единственным городом и преумножать свои богатства, а не растрачивать силы на управление целым народом. – Что насчет Мита? На чью сторону встанет он? Нашу или Бриана?
– Народ Мита – темная лошадка, – ответил Маэл Морда. – Их король Малахия переменчив, как ветер. Думаю, он захочет посмотреть, чьи шансы на победу будут выше, и лишь тогда примкнет к одной из сторон.
Но внимание Кормлады привлекал человек во главе стола, тот, от которого так и веяло истинным величием. Остальные, несмотря на то, что один приходился ей ближайшим родичем, а второй – сыном, играли лишь роль пешек; их, как и резные фигурки, ей нетрудно было бы расставить по местам и пожертвовать ради собственной выгоды. Но из человека во главе стола не могла бы сделать пешку ни одна женщина.
– А что насчет мак Кеннетига? – спросил он. Он никогда не повышал голоса, но его шипении тихие, полные угрозы слова было слышно в любом уголке зала. Хоть он и вышел ростом, его руки и ноги были кривыми, а спина горбатой. С широкого землистого лба спадали длинные черные волосы, густую бороду он всегда заплетал в косу. – У доброго короля Бриана в рукаве Мунстер и клан Дал Каш, его армия и доля Коннахта – то есть несколько тысяч ряженных в овечьи шкуры неумех с дубинами и топорами. Но с ним еще и христиане из данов Корка и Хлимрекра. Суровые воины в кольчугах, вооруженные доброй сталью. Они станут сердцем войска Бриана. А остальные… – он пренебрежительно щелкнул пальцами, – свиной корм.
– Маэл Морда, за тобой Лейнстер, Дублин и наши северные братья из Вейсафьорда и Ведрафьорда. Даже если Ситрик не попросит помощи у родичей с Оркнеев и Мэна, ты соберешь могучее, хорошо вооруженное и жаждущее крови войско – они станут твоей наковальней. А вскоре твои силы еще преумножатся: к нам уже едут разбойники Сигурда и Бродира. Они станут твоим молотом, и вместе вы сокрушите Бриана, как хрупкое железо.
– Дай Бог, – ответил Маэл Морда. Ситрик кивнул.
– Итак, – продолжил мужчина. – Ольстер остался в стороне, а Мит… Что же с Митом? Неясно. Малахия и Бриан друг друга недолюбливают. Что заставит Малахию присоединиться к нам – или хотя бы не вмешиваться в предстоящую битву? – мрачно поблескивая глазами, он перевел ледяной взгляд с одного собеседника на другого; в его чертах Кормладе виделось нечто не совсем людское, нечто хищное, и от этого дублинскую ведьму снедали страх, желание, а отчасти даже и ужас – этот мужчина черпал силы не из крови или положения, а из первозданного источника, который не могла разгадать даже она. Бьярки Полудан не был королем. Он возводил  королей на трон. – Скажи мне, что для этого потребуется?
Вопрос потонул в молчании. Маэл Морда пожал плечами; Ситрик погладил заплетенную в три косы бороду – такую густую и роскошную, что за нее его прозвали Силкискеггом, «Шелковой Бородой», – и опустил пронзительный взгляд на карту, словно думал, что деревянные фигурки подскажут ему ответ.
Бьярки посмотрел на них недовольно. Он начал было говорить, но Кормлада его опередила:
– Все просто, – сказала она. – Предложи ему то же, что мэнскому ублюдку Бродиру и оркнейскому ярлу Сигурду, – дублинская ведьма сошла по ступеням с балкона. Чувствуя на себе мужские взгляды – даже собственного сына – она неторопливо обошла стол и встала напротив Бьярки. – Предложи ему золото, земли и руку Кормлады.
– Ты слишком большого мнения о своих прелестях, сестрица, – сказал Маэл Морда, презрительно скривив губы.
И хотя взгляд Кормлады на миг стал острым, точно нож, и разил, точно бич, она одарила короля Лейнстера очаровательной улыбкой.
– Я знаю мужчин, дорогой братец.
Бьярки коротко рассмеялся.
– А Малахия знает тебя. Один раз он уже от тебя отказался – если мы предложим ему тебя в награду, он поймет, что мы что-то задумали.
– Может, и нет, – сказал Ситрик, покосившись на мать. – Малахия стар и оплакивает дни ушедшей славы. Думаю, он может посчитать этот союз способом вернуть былое.
Кормлада с одобрением сжала плечо сына.
Бьярки перевел взгляд с Ситрика на нее.
– Посылайте разведчиков, – произнес он, поколебавшись несколько секунд. – Выясните, правда ли это и убедит ли короля Мита поднесенное в дар потертое седло если не присягнуть тебе, то остаться в стороне. Оставьте нас, – так Бьярки Полудан, человек без титула и королевской крови в жилах, человек из неизвестного гаэлам клана – тот, кого они немедленно убили бы, узнай они об истинном его происхождении, – отпустил двух королей, словно каких-то чумазых крестьян.
Пока ее брат и сын шли к выходу, Кормлада стояла спокойно; но как только они остались наедине, она вскинулась, замахнулась и с силой опустила изящную ладонь на заросшую щеку Бьярки.
– Потертое седло? – прошипела она, раздувая ноздри. – Так вот что ты обо мне думаешь?
Бьярки снес этот удар – боль лишь добавила его кривой ухмылке жестокости. Он тихо фыркнул.
– Я думаю, ведьма, что тебя седлают чаще, чем любимого жеребца Одина.
– Ублюдок! – на этот раз Кормлада ударила его сильнее. В глазах Полудана сверкнули искры, словно высеченные ударом кремня о сталь, раскаленные и убийственные, отчего взгляд его напомнил волчий. – Ты не жаловался, когда седлал меня сам!
– И я также не жалуюсь, когда надеваю на ногу разношенный и хорошо смазанный сапог, – повторил он. – Ты…
Его прервал невразумительный вопль Кормлады. Она отступила, собираясь дать ему и третью пощечину: согнула пальцы, точно хищная птица – когти, готовые рвать плоть с костей и выцарапывать глаза. Но Бьярки быстро погасил эту вспышку – вытянул ладонь и сжал ее бледное горло черными ногтями.
Кормлада невольно задохнулась и выпучила глаза.
– Яйцами Одина клянусь, женщина! – злобно прошептал Бьярки. – Шипишь и плюешься, как мокрая кошка! Я шлюх грошовых знаю спокойнее тебя, – Полудан с пренебрежением оттолкнул ее от себя. Кормлада пошатнулась и тяжело оперлась на стол, раскидав деревянные фигурки тэнов . Она метнула в Бьярки недобрый взгляд, а он, отвернувшись, пошел к дублинскому трону, стоявшему на помосте под вороньими стягами дома Ивара – основавшей город скандинавской династии. С превосходством завоевателя Бьярки уселся на него и вытянул перед собой ноги. – Ты ночью покидала замок? Я слышал вопли эльфийских старух. Твоих рук дело?
Кормлада с усилием обуздала гнев.
– Нет. Mná sidhe  вспугнул кто-то другой. Я послала Круаха…
– Но ты покидала  замок? Бродила духом по земле?
Дублинская ведьма кивнула. До того как ее разбудил крик mná sidhe , ее призрачный образ улетел далеко за городские стены, за сотрясаемые бурей вершины Каррай Ду, в долину реки Барроу в самом сердце Лейнстера.
– И?
Она закрыла глаза, и вот уже перед ней нестройно марширует сквозь дождь длинная людская колонна: гаэлы в грубых мокрых туниках и рваных шерстяных плащах; у большинства никакого доспеха, хотя некоторые, курам на смех, нацепили снятые с убитых норманнов хауберки из вареной кожи или ржавых кольчужных звеньев. Но вместе с оружием: топориками, копьями и короткими мечами, – у них в руках и щиты, бронзовые или плетеные и обтянутые кожей. Поля щитов покрашены белым и зеленым, коричневым, кроваво-красным. Воины маршируют под позолоченными крестами и обвисшими знаменами: лазурными, с держащей меч рукой, или желтыми, с красным львом. 
Гаэльская армия разбивает под проливным дождем лагерь на берегу реки. Свою работу они выполняют машинально, без желания. Наступает ночь, а дождь все не стихает, мешает развести костры; гаэлы глотают холодную пищу, косясь на тени молний, словно на незваных гостей. Расставляют караулы. Огромная толпа с неохотой кутается в сырые плащи, погружается в полный кошмаров сон. 
И тогда она поет им, и на призыв ее шипящих слов откликаются ночные существа. Они выбираются из камней, деревьев, из самой реки. Маленькие уродливые твари, злобные, с цепкими взглядами; она приказывает им приниматься за работу, и злодеи крадутся от человека к человеку, нашептывая им слова ужаса, агонии и смерти. С упоением смакуя кровавые подробности, нашептывают они воинам, каково им будет видеть, как датский топор отсекает им руку, как железное острие норманнского копья протыкает их мужское естество. Они цепляются за каждый страх, сомнение и опасение, раздувают их еще больше. Шипят, что Господь оставил гаэлов, что гореть им в Аду за все их грехи. С хихиканьем нагоняют они на спящих образ Люцифера, разгуливающего между ними. Люди с криками просыпаются… 
– И? – спросил Бьярки.
– Я видела авангард Бриана, – ответила Кормлада глухим далеким голосом. – Я сидела рядом с ними, подкармливала их отчаяние. К завтрашнему полудню они будут в низине Долкана, в десяти милях к западу от лагеря наших воинов. Их ведет старший сын Бриана, Черный Мурроу из Кинкоры. Он жесток, но даже он чувствует их отчаяние; он даст им день отдыха, а потом они двинутся к руинам церкви Святого Майнэнна в Килмейнеме. Второму сыну, Доннхаду, Бриан отрядил стариков и мальчишек – они едут грабить королевство моего брата.
Кормлада открыла глаза.
– Они пересекли реку Барроу и уже разбойничают в сердце Лейнстера. В Дублин прискакал гонец с вестью о нападениях на боевые отряды Лейнстера – фианна  – которые служат моему дорогому братцу. Их верность уже сейчас ломка, как старый трут. Известие об этом нападении станет для них искрой. На рассвете они придут искать встречи с Маэл Мордой… и попытаются нарушить свои клятвы.
– Это тебе твое колдовство подсказало?
Кормлада улыбнулась, будто играющая с добычей кошка.
– Оно… и мои шпионы среди его драгоценных фианна. 
При упоминании клановых фианна  Бьярки Полудан с вызовом дернул подбородком.
– Ну пусть попробуют. Неважно, чего хочет Маэл Морда, эта встреча закончится ничем, – сказал он. – Я слишком долго к этому шел, чтобы позволить неудаче или злому умыслу разрушить мои планы. Мы и так ходим по краю пропасти. Пешки стоят на нужных местах, а царственные марионетки пляшут под мою дудку. Одно неверное решение, один неловкий шаг, – Бьярки погладил подлокотники трона, – и все пойдет насмарку.
Кормлада вновь взглянула на стол-карту, и ее улыбка угасла. Наморщив лоб, она подняла одну из упавших деревянных фигурок – тэна  с копьем и щитом – и поставила его у самого Дублина.
– Твой план легко разгадаю даже я – заставить Бриана ввязаться в осаду и раздавить его и его проклятых сородичей железными сапогами данов, но на что тебе это? Если ты хочешь усадить слабака Маэл Морду на верховный трон Эриу и править его руками, то к чему рисковать всем, разрешая ему сражаться? Ты понимаешь, что он намеревается сам вести лейнстерских воинов в грядущей битве?
Бьярки поднялся и вновь подошел к столу.
– Разумеется. На это я и рассчитываю, – ответил он.
– Ты сам примешь корону Бриана и станешь править Эриу под собственными знаменами?
– Я? Править кучкой пустоголовых гаэлов? – Бьярки расхохотался. – Что за глупая идея! Нет, я думаю, это ты  станешь править любым корольком, которому повезет пережить эту бурю мечей и хватит наглости занять трон Бриана. Моя выгода в другом, – медленно, с необычайной осторожностью он взял тана,  которого Кормлада поставила ровно, и перенес его на костяную вставку с рунами у Вейсафьорда, второго поставил у Ведрафьорда, а третьего у Хлимрекра. Кормлада своей рукой перенесла четвертого тэна на викингскую крепость Корка. – И Мэн, – продолжил Бьярки. – И Оркнеи. Когда их вожди погибнут, немного насилия и милость Всеотца надоумят их искать себе нового лидера, из своих. Меня.
– У тебя будет власть над рабовладельческими рынками, – сказала она, кивнув, когда последняя деталь мозаики встала на место. – Золото и серебро из-за морей. Корабли и люди в подчинении. Королевство без королевства.
– Империя.
Она взяла пятого тэна  и застыла, держа его над картой. Потом с тихим стуком дерева о кость поставила его на Дублин, сильнейшее и богатейшее северное королевство Эриу. Кормлада покосилась на горбатого гиганта Полудана.
– А мой сын?
– Верный союзник, разумеется, – ответил тот.
– Но только если он выживет в битве против гаэлов, да?
– Таковы правила игры, женщина. Мы кидаем кости и надеемся, что норны соткут нам славный путь. Слава или смерть – Ситрик Шелковая Борода знает эту игру не хуже меня.
Дублинская ведьма слушала слова, но под этими звуками открывалась ей голая истина: не выживет никто из датских и гаэльских вождей. Даже ее сын.  Не потому, что этого хочет Бьярки Полудан. Они пойдут в бой, истекут кровью и умрут где-то за дублинскими стенами, пока этот стервятник, жаждущий поживиться жертвами бойни, останется в стороне.
– Союзник? – повторила она.
– Самый верный, – заверил ее Бьярки, источая лживую искренность, как соты – мед. – Теперь ясно? Понимаешь мою высшую цель?
– В полной мере.
Какое-то время они смеряли друг друга долгими оценивающими взглядами, а после Полудан кивнул.
– Хорошо, – он гордой поступью направился мимо нее к двери. – Найди меня, когда поймешь, из-за чего всполошились эльфийские старухи.
Шаги Бьярки стихали. В глазах Кормлады зажегся холодный черный огонь. Она злобно посмотрела поверх стола ему в спину, а потом перевела взгляд на кучку деревянных тэнов  – таких же пешек, как она, готовых прыгнуть в могилу под дудку Полудана.
И все, кроме одной, знали, чего он на самом деле хочет.
«Десять лет я поддерживала его в его планах,  – размышляла Кормлада, пытаясь подавить гнев. – Я бы пожертвовала скудоумным братом – и даже сыном, – если бы это принесло мир и единство расколотой Эриу ».
Но тогда откуда эта ярость?
Все его надменность. Тщеславие. Ее съедало изнутри, что какой-то неверный полукровка знал таинства забытого мира и играл ими, как бард на струнах лютни.
Я дублинская ведьма! Я не стану пешкой ни для одного мужчины! 
Он сказал: «Думаю, ты станешь править». Только одна эта мысль и остудила ее гнев. Ты станешь править.  Кормлада инген Мурхада, дитя Туат, дочь, жена, сестра и мать королей. Может, Бьярки Полудан и был прав, хоть и думал сам управлять ею, будто марионеткой. Возможно, и вправду пришло время разрозненным королевствам Эриу собраться под мягкой рукой единственной королевы.

Глава 3

Гримнир нес Этайн прочь с длинного скалистого побережья, вглубь страны, пробирался по углублению размытого уступа, где серый песок мешался с зеленым дерном. Землю все еще сотрясали удары грома, с каждым шагом небо пронзали молнии, но Гримнир размашистым шагом преодолел напитавшуюся дождем пустошь и укрылся от бури под навесом густой дубовой рощи.
– Отп-пусти, – пробормотала Этайн. – Пос… поставь меня на землю, – Гримнир чувствовал, как ее трясет от холода, тонкая мокрая одежда не спасала ее. Но хоть она и стучала звонко зубами, она все равно добавила: – От-тсюда я п-пойду сама.
– Да неужели? – Гримнир опустил ее, прислонив спиной к толстому стволу. На миг она застыла, а потом сползла вниз и прижала колени к груди. Над головой трещали от пронзительного ветра деревья. Гримнир присел на корточки. Взяв Этайн за подбородок двумя пальцами, он заставил ее поднять голову. В жесте не было нежности, но когда он увидел ее изможденное, измученное лицо, в его взгляде мелькнула малая толика заботы. Этайн отмахнулась от его руки. Неодобрительно цокнув языком, Гримнир опять поднялся. – Надо было оставить тебя в той клятой хижине на английском берегу, – сказал он. – Так и знал, что ты повиснешь камнем у меня на шее!
– Я ск-казала, что могу идти!
– Пф!  – Он понимал, что ей необходимо убежище. А еще отдых, еда и одежда крепче этих обносков. – Да тебе чертова нянька нужна!
Раздувая ноздри, он потянул носом воздух и учуял за сыростью дождя, листвы и жирной глины еле заметный запах древесного дыма. Огонь.  А где костер, там, скорее всего, найдется и убежище для Этайн.
Сам он ни в чем не нуждался. Этот остров словно насквозь пропитался силой. Гримнир понял это, едва почувствовав под ногами его твердую землю – когда принялись встревоженно вопить ночные ведьмы, обитающие на болотах и топях. Этот остров был священным местом. При Маг Туиред ее благословил своей кровью сам предок Гримнира Балегир, когда пал в битве с ненавистными vestálfar , западными эльфами, которых эти жалкие гаэлы звали Туат. И даже пришедшие с востока христоверы со своими песнопениями и святой водой не смогли очистить остров от языческой скверны.
Гримнир чувствовал, как самая суть его народа пробирает его до костей – даже больше, чем в самых укромных уголках Дании. Она проникала в жилы и мускулы, помогала стряхнуть боль и усталость, обостряла его чувства и заставляла мыслить быстрее; она кнутом выбивала из него даже тень вялости – отупляющее оцепенение, губительное для его народа; его черная кровь пела в предвкушении темных дел и бойни.
– Вставай, маленькая тупица! Вставай! Не время мешкать!
Этайн храбро попыталась подняться; чуть-чуть подождав, Гримнир выругался и подхватил ее на руки, как тряпичную куклу, с той же легкостью, с какой подхватил бы пустой мешок. И полетел стрелой. Они углублялись все дальше в дубовую чащу, по столь призрачному следу дыма, что ни один человек его бы не почуял.
Он пробежал милю, затем еще одну. И хотя Гримнир даже не запыхался, он все равно замедлил шаг, его длинные скачки сменились крадущимися шагами охотника – воздух наполнился густым ароматом добычи: дым очага и специй, вскопанная и удобренная земля, людской пот и резкая вонь собачьей мочи. Он подкрался ближе, пока не увидел меж деревьев поляну. Посреди нее стоял домик из камня и дерева, с низкой, обложенной мхом крышей, капли дождя стекали с ее карнизов в два огромных бочонка. Дом окружала мозаика аккуратных грядок, огороженных и готовых к весенней высадке; позади виднелся небольшой фруктовый сад и одинокая каменная стена с вырезанной в ней дюжиной ниш, из которых доносилось монотонное жужжание пчел.
Гримнир подобрался ближе, Этайн у него на руках зашевелилась. В этом месте было кое-что необычное: от дома протянулись лучами веревки, соединяя сложной паутиной огород, фруктовый сад, пчелиные ульи, каменный колодец и шестиугольную лачугу, в которой, должно быть, хранились инструменты. Из щелей в деревянных ставнях пробивался свет очага.
Гримнир намеревался украсть что-нибудь с заднего двора и найти для подкидыша сухой уголок, пока сам он разведает, что в доме. Он хотел узнать, как много внутри людей и скольких придется убить, чтобы забрать его себе. Но его планы рухнули, словно плотина под напором водного потока. Он не прошел и десяти шагов по поляне, как из дома послышался раскатистый рык пса.
Гримнир встал в боевую стойку и положил ладонь свободной руки на рукоять сакса; он хотел уже было его вытащить, но тут дверь дома распахнулась. Сырую ночь пронзило копье каминного света, и в нем возникла фигура женщины, согнувшейся под тяжестью лет, и защищавшего ее огромного волкодава. Лишь ласково лежащая на холке чудовища рука старухи удерживала его от того, чтобы броситься вперед.
Она крикнула что-то на гаэльском. Она была слепа и смотрела немного выше и в сторону. Через мгновение она перешла на датский.
– Кто здесь? Гаэл или дув-галл? Человек или демон?
Гримнир не ответил и сделал шаг назад. От движения огромный пятнистый серый волкодав с низким угрожающим рыком оскалил клыки. Было видно, как ходят у него под шкурой мышцы, как он подбирается, прежде чем броситься и повалить врага на спину.
– Может, слепая Мэйв тебя и не видит, да, но Конан этой немощью не страдает, – сказала женщина с сильным ирландским акцентом. – Подойди, ночь слишком ужасна для того, чтобы ссориться на крыльце.
– Он-на права, – пробормотала Этайн.
В тот же миг старуха вытянула шею и склонила набок голову.
– С вами… с вами что, женщина? Отвечайте!
Гримнир сощурил разгоревшиеся глаза и медленно поставил Этайн на ноги. Собравшись с силами, она пошла вперед, покачиваясь под косым дождем. Гримнир положил ей на плечо руку и знаком велел подать голос, но его не упоминать. Она смерила его дерзким взглядом.
– Д-да. Нас… Нас здесь двое. Наша л-лодка… нам н-надо… м-можно мы ук-кроемся от дождя в одной… в одной из ваших при-пристроек?
Старуха покачала головой.
– Думаете, слепая Мэйв – такая плохая хозяйка, что предложит гостям мешок холодной соломы вместо очага? Нет, – она шикнула на пса и отогнала его от двери. – Шевелись! Давай, прочь с дороги, варвар мохнатый. Идите в дом. Ну же, быстрее! Нельзя оставаться без крыши над головой в такую погоду. В такие ночи демоны охотятся за излишне доверчивыми, и только теплый очаг и Божья милость берегут души женщин и мужчин.
Схватив Гримнира за руку, Этайн почти потащила его за собой. Он не чуял в предложении старухи подвоха; кажется, ее и правда заботила судьба путников – черта, незнакомая его народу, который считал гостеприимство обременительным, а незнакомцев – опасными. Из дома повеяло теплотой, и рот Гримнира сам собой наполнился слюной от запаха вчерашнего хлеба, трав и какого-то рагу. Когда он, пригнувшись, скользнул под мокрый карниз и ступил на порог, пес злобно поглядел на него и зарычал, прижав к лохматой башке уши. Даже если его хозяйка не приметила в Гримнире врага, он был прозорливее.
– Тихо, Конан! – прикрикнула она, и зверь умолк. Старуха протянула руку и коснулась ладони Этайн, а потом и Гримнира. – Не обращайте внимания, он не любит компанию. Ты промокла до костей, дитя. Садись к огню. Скидывай свою мокрую одежду – я принесу тебе одеяло. И тебе тоже, воин. Я Мэйв. Слепая Мэйв. Добро пожаловать.
Ссутулив плечи, Гримнир протиснулся в хижину; сердитого пса, не желавшего поворачиваться к нему спиной, он обошел стороной, Этайн упала у камина, в котором потрескивал огонь. Вдохнула окутавшее ее разом тепло. Мэйв достала с полки одеяло и пододвинула его Этайн.
– На-ка. И давай мне свои тряпки. Откуда ты, дитя?
– Из Британии, – пробормотала Этайн, стянув с себя одежду и укрывшись одеялом. – Из Гластонбери – это в самом сердце Уэссекса.
– Уэссекс, да? Далековато ты от дома. Как тебя зовут?
Этайн со слабой улыбкой повернулась к старухе.
– Этайн. А моего спутника зовут Гримнир. Мы прошли даже больше, чем ты можешь себе представить, – она вздрогнула, несмотря на тепло очага. Мэйв нахмурилась; приложила шишковатую ладонь к ее щеке, потом – ко лбу.
– Жар.
– Он меня еще в Уэссексе разбил. И снова вернулся, пока мы плыли по морю.
– Не волнуйся, дитя, – закудахтала старуха. – Слепая Мэйв вылечит твою хворь. О да. Она знает коренья, она искусна в травах. Еще не насылал Всевышний такого жара, который она не смогла бы унять. Гримнир, да? – она кинула через плечо взгляд слепых молочно-белых глаз. – На столе тушеное мясо, хлеб и медовуха. Угощайся, а я пока займусь этой бедняжкой.
Мэйв встала и достала еще шерстяных одеял, мягкую одежду, медный котелок и небольшой сундучок – такие носили по улицам Кордовы мавританские доктора.
Гримнир, в свою очередь, молча отстегнул пряжку волчьего плаща. Повесил его и кожаные ножны на вбитый в стену у камина колышек. Затем вытащил сакс и осмотрел лезвие, выискивая следы ржавчины. Не обнаружив ее, он отложил клинок и снял сначала пояс, а потом и кольчужный хауберк, разложил их у огня; нижняя рубаха промокла и покрылась ржавыми пятнами. Ее он тоже стянул и положил к остальным вещам. Оставшись лишь в килте и сандалиях и держа сакс под рукой, Гримнир сел за стол и набросился на рагу, душистое варево из зимних овощей и солонины, которое он закусывал отрезанными от буханки ломтями хлеба.
– Как ты поняла, что он воин? – тихо спросила Этайн, когда старуха снова подошла к ней.
Мэйв постучала себя по длинному носу.
– Я чувствую вареную кожу и железо. Но… – помедлила она, – он не гаэл, не норманн и не бритт. В его запахе… что-то странное. Не могу понять.
Этайн промолчала. Пока она смотрела на потрескивающие поленья, Гримнир позади нее понюхал медовуху и приложился прямо к глиняному кувшину. Одним глазом он посматривал, как старуха водит руками по телу Этайн, ощупывая каждый шрам, рубец, ссадину, ушиб и отметину последних нескольких недель.
– Несладко тебе пришлось, – сказала Мэйв, проведя пальцами по острым скулам Этайн и погладив ее по лбу. Она наткнулась на засохшую корку на ране, оставленной ботинком Кюневульфа. – А этот шрам, боюсь, уже не посветлеет.
Она прощупала шею девушки в поисках опухших гланд или знаков, которые подсказали бы ей, правильно ли распределены телесные жидкости. Бормоча под нос, Мэйв обернулась к знахарскому сундучку и начала наощупь рыться в настойках, мазях и пузырьках с травами. Она растирала их между пальцами, смешивала, пробовала и сплевывала, забыв о мире вокруг. Волкодав улегся в дальнем углу и смотрел, как работает его хозяйка.
Гримнир прикончил вторую миску рагу, а за ней и третью, осушил кувшин медовухи. Согревшийся и сытый, он вытянул под столом ноги и оперся спиной о шершавую каменную стену. Прикрыл глаза и впервые с того момента, как они покинули Зеландию, позволил себе задремать.

Глава 4

Над теплой соломенной крышей дома, источавшей пар под холодным дождем, все еще носил листья и ветви древних дубов соленый штормовой ветер. На совет собрались три тени. Три ворона – застывшие в недобром молчании, покрытые перьями великаны, очень странные и настолько все понимающие, что это пугало. Одним из них был Круах, второй ворон, его родич, чуть уступал ему в размерах; но третий ворон, огромный исполин, превосходил их обоих. Его перья светились лунным светом, злобные злые глаза смотрели прямо на поляну.
– Фомор,  – пророкотал он.

Глава 5

Нежное прикосновение руки ко лбу пробудило Этайн от легкой дремы без сновидений. Она уснула у огня, откинувшись на подушку и укутавшись в пахнущее травами шерстяное одеяло. Открыв глаза, она увидела рядом Мэйв.
– Прости, – сказала она. – Я задремала.
Дождь за окном поутих и теперь мирно покрапывал.
– Нет, дитя, даже слушать не буду. Отдых лишь помогает белой иве и пижме творить свою магию. Да, жар спал, – еле слышно произнесла слепая ирландка. Гримнир и волкодав старухи Конан сопели в унисон, глубоко дыша и пытаясь перехрапеть один другого. – Набралась сил поужинать?
– Думаю, да.
Мэйв поднялась и заметалась по дому. Движения старухи были выверены, каждый жест направляли чутье и давняя привычка – подхватив кусок твердого сыра, буханку хлеба, глиняный кувшин с вином, деревянную миску и две чаши из рога, она положила все это в плетеную корзину.
– Когда ты потеряла зрение? – спросила Этайн.
– О, задолго до твоего рождения, дитя, – ответила она, поднеся корзину к очагу. Она села – заскрипели суставы. Зрение заменяли ей пальцы; она выудила из корзины миску и потянулась к огню, где висел на черном от сажи крюке железный котел с бурлящим рагу. – Меня… ранили в голову. Норманнский топор. Толпа из Вейсафьорда искала, чем бы поживиться. Мне было десять, – от одного воспоминания Мэйв в страхе вздрогнула; трясущейся рукой она налила мясную похлебку в миску. – Моя тетушка, сестра отца, была мудрой женщиной. Да, некоторые звали ее ведьмой, но она изучала лекарское искусство в мавританской Кордове. Она была искусна в травах и прочла множество трактатов, но даже ей понадобился целый год, чтобы не дать мне перешагнуть порог Смерти. А зрение со мной не вернулось.
– Прости, – сказала Этайн, приняв миску из руки Мэйв.
Но старуха покачала головой и, дотянувшись до кувшина вина, с привычной легкостью разлила его по чашам.
– Нет, слепой Мэйв твоя жалость ни к чему. Господь щедро меня одарил. Он оставил мне разум, две ноги, две руки и спину. Я слышу и чую запахи… сдается мне, даже лучше, чем этот косматый варвар там на полу.
– Про… – Этайн вновь собиралась извиниться, но осеклась. И лишь тоскливо улыбнулась со вздохом. Она подула на похлебку и отхлебнула. Ветер шелестел соломой по скатам крыши.
– Может, мой вопрос покажется тебе странным, – произнесла Этайн, помолчав, – но где именно в Эриу мы находимся? До того как поднялся шторм, мы плыли в Дублин…
– Дублин? Так вы проблем себе ищете? Что ж, не сильно вы сбились с курса. Вы на милю севернее к низине Арнкелл… в лесу Лоркан в предгорье Куалу.
– А Дублин?
– Чуть больше двенадцати лиг на север. Ты и твой муж за доброго короля Бриана или против него?
– О, он мне не муж, – ответила, покраснев, Этайн. Одна мысль об этом… она поежилась. – Господь Всемогущий, нет. Мы просто вместе путешествуем… мы в каком-то смысле союзники. Но так было не всегда.
Мэйв вздернула бровь.
– Значит, союзник.  Знаешь, что у него на уме?
– Уж это  я знаю точно, он никогда не стесняется поделиться мыслями. Гримнир ищет мести – подозреваю, он присоединится к тем, на чьей стороне будет легче убить ублюдка, который перешел ему дорогу.
– Какой-нибудь бедный иноземный тэн? 
Этайн доела похлебку, отставила миску в сторону и оторвала себе горбушку хлеба и кусочек сыра. Медленно жуя, она размышляла о важности чуть не сорвавшегося с языка имени – имени человека, сидевшего, словно паук, в центре сплетенной им в сердце изумрудных холмов Эриу паутины коварства и предательства. Назвав его, она могла навлечь на них неприятности. И Этайн потихоньку ела, не сводя глаз со старой слепой и измученной заботами ирландки, с ее морщинистого лба, который поблескивал в свете очага. Она очень хотелось довериться Мэйв – но не будет ли это ошибкой? Она скосила глаза на спящего Гримнира. Гримнир не доверял никому.
Нет,  вдруг подумала она. Я не такая, как он. 
– Не тэн,  – ответила она старухе, – а один из их ярлов.  Бьярки Полудан.
Мэйв вздрогнула и сделала большой глоток вина.
– А твой союзник высоко метит. Этого ненавидит сам Господь! Грязный колдун данов. Говорят, он стар, как Мафусаил, и коварен, как Змей. Его защищает мертвец! Драугр его имя – убитый в Дании христианин-вероотступник, в которого его хозяин вновь вдохнул жизнь. Полудан только и делает, что шныряет за стенами Дублина со своей ведьмой Кормладой, плетет сети, в которые заманивает добрых богобоязненных людей.
Этайн улыбнулась.
– Как сказал бы мой спутник, если бы не спал: пф! 
– Не веришь мне?
– Верю, добрая Мэйв. Но ты и сама уже сказала, что Гримнир странный . Такие вещи его не пугают. Он… дитя другого времени.
– Может, и так, да, но его судьба, как и судьбы других людей, выведены кровью, – сказала Мэйв и добавила, помолчав несколько минут: – Ты знаешь, не надо тебе с ним идти. В Дублин. Оставайся со слепой Мэйв, если хочешь. Проблемы не для таких, как мы, дитя.
– И ты защитишь меня? Незнакомку, которую принесло к твоему порогу странным ветром?
Старуха помрачнела.
– От кого защищу, от него?  Это ты хочешь сказать? Он дурной человек? Он обидит тебя, если откажешься идти с ним? – в голосе слепой Мэйв зазвенела сталь. Этайн не сомневалась, что, несмотря на свою слепоту, она попытается вскрыть Гримниру горло, стоит только ей намекнуть.
Этайн умиротворяюще погладила старуху по руке.
– Нет, милая Мэйв. Вложи свой меч в ножны. Я не его вещь – больше нет. Я иду куда хочу, а сейчас я хочу пойти с ним на север, в Дублин. Но не биться, если ты поэтому боишься за мою жизнь.
– Тогда зачем? – фыркнула Мэйв.
Подумав немного, Этайн ответила:
– Чтобы увидеть все своими глазами.
– Чувствую, за этим стоит какая-то история, – Мэйв зевнула, было уже поздно.
– Это правда, – Этайн доела хлеб и сыр, осушила чашу вина и опустилась на подушку. – Может быть, завтра…
Снова зевнув, Мэйв улеглась у очага.
– Да, – пробормотала она. – Такую историю я бы послушала. Но не сейчас, дитя. Я так… устала.
Снаружи барабанил дождь; в щелях дома гулял ветер, и этот тихий нежный свист убаюкивал Этайн. Она расслабилась и прикрыла глаза. А потом ей в ноздри ударил удушающе сладкий запах – так пахнут цветы, слишком долго лежавшие на могиле.
Волкодав завыл во сне, а потом заскулил.
Гримнир пошевелился, скрипнуло дерево.
Этайн услышала, как ворочается Мэйв.
– Нет, – простонала она в полудреме. – Это они. Зачем они здесь? Зачем?..
По спине Этайн побежали от ужаса мурашки; она напрасно пыталась подняться, заставить слушаться отяжелевшее в предвкушении сна тело. Как только этот темный чудовищный сон ее настиг, Этайн показалось, что дверь дома со скрипом открылась и послышался зловещий шелест крыльев…

Глава 6

– Поднимайся, увалень! 
Голос звучал приглушенно, будто в отдалении. Гримнир проснулся, чуть заслышав его. Поднялся, скрипнув стулом о каменную стену. Голова пульсировала, словно кто-то залез внутрь и хорошенько там покопался. Вокруг стояла тьма. Гримнир поморгал и выругался; с усилием потер глаза, разгоняя повисшую перед ними пелену. Вскоре из мрака начала выступать фигура – с каждым мгновением она становилась все знакомее. 
– Кто тут? – пробормотал он. – Гифр? 
– Подловил я тебя, крысеныш, – от этих слов туман перед глазами рассеялся окончательно. Гифр на вид был таким же, каким Гримнир его помнил: высокий и тощий, длинные сильные руки канатами висят вдоль жилистого тела, землистая кожа покрыта шрамами. Десятками шрамов. Сотни шрамов – их безумные хитросплетения напоминали оперение. Но Гримнир моргнул еще раз, и шрамы встали на место – теперь это вновь были полоски кожи, рассеченной когда-то железом, напоминания о печальной судьбе каунар. 
– Что тебе надо? – спросил Гримнир, шаря глазами по темному дому. Это место отчего-то казалось знакомым. Он тут уже был? – Зачем пришел? 
– Чтобы вести тебя, – ответил Гифр. 
Гримнир потряс головой и зашипел от острой боли. 
– Куда вести, старый пройдоха? Ты же мертв! 
– Что ж ты за болван такой, крысеныш? – Гифр громко расхохотался. Он тряхнул головой, и вплетенные в космы вокруг длинных ушей бесчисленные костяные диски и бусины из меди, серебра, граната и малахита застучали друг о друга. – Я что, похож на мертвеца? 
И правда, согласился Гримнир. Не похож. 
– И куда ты меня поведешь? 
– К нему. Ты ему нужен. 
Гримнир напрягся. Хотя он весь дрожал от предвкушения, нутро сковал ледяной ужас. 
– К нему? Он здесь? 
– Ты что, оглох, крысеныш? – нахмурился Гифр. – Поди, перепил медовухи и грохнулся на пол! Башкой ушибся! Где еще, по-твоему, быть Одноглазому? 
– Балегир… – сколько Гримнир себя помнил, это имя было его талисманом, а его обладатель почти не уступал богам, в чьей тени он теперь пребывал. Он почти не помнил своего предка – только громогласный голос и грозная тень, сотканная из полузабытых воспоминаний и множество раз пересказанных – а оттого все менее правдивых – историй. Но больше всего это имя напоминало ему о матери, Скрикьи, угрюмой, с вызовом грозившей мохнатыми руками небу, где скрывались проклятые северные боги: 
– Así att-Súlfr Bálegyr skiara tar nekumanza! – кричала она с горечью, и голос ее резал, как колотый лед. – Балегир – Волк, он выпустит вам кишки! 
В ночь, когда он погиб, ей виделся в небе одинокий немигающий глаз, объятый огнем… 
– Имирья кровь, бесполезный ты засранец! – воскликнул Гифр и, треснув мозолистой рукой Гримниру по уху, вырвал того из воспоминаний. – Он ждет тебя, а ты тут мечтаешь, как девица волоокая! И если ты считаешь, что он тоже мертв, то ты ошибаешься. 
И правда, согласился Гримнир. Балегир тоже жив. 
– Хватай свое барахло, и пошли отсюда, крысеныш. Он и другие выжившие ждут далеко на севере, в месте под названием Каррай Ду. 
Гримнир кивнул. Он потянулся за саксом, но замер, услышав смех Гифра. 
– Что? – проворчал он. – Чего ты гогочешь? 
В улыбке Гифра тепла было не больше, чем в плавучей льдине. 
– Только мелкий тупица возьмет с собой на войну кухаркин нож. 
Гримнир пригляделся. Выругался под нос, потер один глаз ладонью, потом второй – кулаком. Оказалось, что он принял за сакс какой-то ржавый кухонный нож. Гримнир откинул его прочь. 
– Твое копье там, – дернул острым подбородком Гифр. Конечно же, в углу стояло боевое копье – с первого взгляда он спутал его со старой метлой – и его железный наконечник опасно поблескивал в дымке света. Подхватив его, Гримнир пошел к двери. 
– Каррай Ду, – повторил он. – Как я пойму, что пришел куда надо? 
Гифр тяжело опустился на стул, с которого только что поднялся Гримнир. 
– По запаху, недотепа. Он оставил для тебя тропу из хлебных крошек. Поторапливайся, крысеныш. Наш драгоценный вождь тебя ждет. 
Гримнир кивнул и, не оглядываясь, со всех ног ринулся вперед в беспросветную тьму. Гифр улыбнулся и… 
…встряхнулся, сбрасывая зачарованный сон Гримнира, будто сухую шелуху; звякнув снежными перьями, он вспрыгнул на край стола и злобно посмотрел на двух спящих женщин. На какой-то миг он подумал было оборвать их жизни. Но вместо этого ворон-альбинос, который был не простым фамильяром ведьмы, как улетевший с новостями к хозяйке Круах, а князем исчезающего Туат, поднялся в воздух и полетел вслед за фомором,  опасаясь, что тот уйдет слишком далеко. Издав единственный пронзительный крик, он поспешил на север – как раз в тот момент, когда солнце позолотило горизонт на востоке.

Глава 7

В старейшем квартале Дублина, на обрыве над черным озером, от которого и получил свое название город, первые норманнские захватчики нашли пробившийся сквозь каменистую почву одинокий ясень. Они воздвигли под его ветвями алтарь и принесли в жертву Всеотцу девять пленников в благодарность за удачное плавание по бурному Ирландскому морю – девять было самым священным для Одина числом. Всеотец принял жертву благосклонно, и под его покровительством болотистые берега озера превратились в город, ставший для викингов центром торговли. Так минуло, согласно записям жрецов, девятнадцать раз по девять лет, и алтарь Одину, у которого был заложен Дублин, теперь стоял в самом сердце города, под защитой его стен.
На возвышении из камня и почвы построили деревянный храм: дверями к суровой родине предков, к ее холодным горам и лесам, в которых обитали полчища волков. Светлеющее небо пронзали скрытые клубами дыма жертвенного костра острые козырьки крыши, а на каждой перекладине, подпорке и притолоке рукой целого поколения мастеров были вырезаны замысловатые узоры: на рассохшемся дубе, обрамленные вьющимися ветвями ежевики, сражались с йотунами  асы, навсегда застыв в вечном Рагнареке.
Тяжелые двери храма стояли приоткрытыми, а за резным порогом скрывался мир дыма и тени, мир, провонявший кишками и пролитой кровью, старым деревом и ладаном. Здесь испустил свой последний мучительный вздох крепко привязанный к алтарю франкский юноша, плененный в набеге на его родину; дан немногим старше его затянул на его шее шелковую веревку. Не успел стихнуть его предсмертный хрип, как на алтарь упала тень одноглазого жреца, седобородого, отстраненного. Не прекращая петь, он вонзил в грудь юноши почерневшее лезвие ритуального ножа и рассек ее. С последними судорожными ударами сердца из губ пленника брызнула алая кровь. А потом… он замер, и его душа открыла глаза уже в мрачном потустороннем мире.
Жрец с фанатичным усердием глубоко погрузил руку во вскрытое туловище. Умелые пальцы нащупали печень и вырвали ее с законного места; вынув и внимательно осмотрев ее доли и окраску, жрец бросил ее в широкую чашу из кованой меди. Печень упала в нее с влажным шлепком.
– Что говорят тебе знаки, Агаутр? – донесся из сумрака голос, глухой и подавленный от непосильной усталости. Жрец Агаутр поднял голову и сверкнул глазами.
– Много чего, Драугр. Где твой хозяин?
Из тени выступил человек: он был худ и мертвенно бледен, его когда-то рыжую бороду будто присыпало пеплом. Из-под капюшона плаща цвета обугленного дерева смотрел единственный глаз. Он носил черную кольчугу, шоссы из черной кожи и браслеты из серебра и витого железа.
– Занимается своими делами, как следовало бы и тебе. Что ты там видишь?
Презрительно скривив губу, Агаутр протянул руку и вырвал из груди мертвого франка сердце. Рассмотрел его в тусклом свете.
– Бурю Одина! Земля воняет войной! Чудовищные тени, жестокие, с окровавленными руками, собираются вместе, как старики у погребального костра!
– Это я вижу и одним глазом, жрец! – сказал Драугр.
Липкими от крови руками Агаутр вытянул петли кишок. И нахмурился, рассматривая внутренности; то, что он прочел по этим блестящим веревкам, заставило его зашипеть от ярости.
– Враги твоего хозяина совсем осмелели! Опасайся гаэла, который прячется за маской дружелюбия, ибо он змей, убивающий неосторожных!
Драугр кивнул.
– А как закончится грядущая битва?
Агаутр отошел от распотрошенного трупа.
– Я не вижу. Норны прядут нити каждого из нас, и прячут концы этих нитей от моего взора. Передай ему мои слова. «Опасайся гаэла…»
– «Который прячется за маской дружелюбия», да? Бесполезный старый ворон, эту маску носят все! – и человек по кличке Драугр растаял в тенях, словно призрак, оставив после себя лишь громкое эхо мрачных, как заупокойная песнь, шагов.

Глава 8

Сквозь узкие окна высоко в стенах главного зала Дублинского замка проникал утренний свет солнца, проливая тепло ранней весны – так непохожее на царивший среди собравшихся ледяной холод. Скрывшись в тенях высокого балкона над залом, Бьярки Полудан наблюдал за встречей повелителей Дублина и Лейнстера с ирландскими вождями.
Под вороньими знаменами Дома Ивара сидел на краю трона Ситрик, сын Олафа, в окружении дюжины крепких норманнов: в тяжелых кольчугах, с длинными сверкающими копьями и прочными щитами. На почетном месте справа от него развалился на парчовой скамье король Маэл Морда Лейнстерский, с замутненным взглядом попивающий греческое вино из расписанной золотом чаши. Рядом с ним, по-кошачьи поджав ноги, сидела Кормлада. На ней было почти прозрачное платье из тонкой красной ткани, с бесстыдным разрезом до середины бедра, а подчеркивало ее наряд ожерелье из витой серебряной и золотой проволоки с изображением двух волков – один держал в пасти жемчужину, а второй – круглую каплю янтаря; в ушах ее блестели золотые гроздья серег. Она маленькими глотками пила вино из серебряного кубка и с деланым безразличием смотрела на собравшихся в зале мужчин. Перед троном стояли, разбившись по двое и трое, двенадцать предводителей фианны  Лейнстера – клановых боевых отрядов, стержня воинства Маэл Морды. Выпрямив спины и нахмурившись, они смотрели на своего короля.
Почувствовав позади чье-то присутствие, Бьярки обернулся и увидел мрачное лицо Драугра.
– Дай угадаю, – прошипел Полудан. – Агаутр увидел новые смертоубийства?
Драугр – которого до его смерти на дороге к Роскилле пятнадцать лет назад звали Рыжим Ньялом, сыном Хьялмара, – кивнул.
– Еще он говорит, что тебе нужно опасаться гаэла.
Бьярки фыркнул.
– Если не забыл, про тебя он говорил то же самое.
Драугр лишь заворчал. Когда четырнадцать лет назад Ньял разыскал Бьярки на болотах острова Уайт, Агаутр предупредил о том же и его. Ты служил королю Олафу , – сказал жрец, обвинительно ткнув в него пальцем. – С чего бы ему теперь служить тебе? Ты поверишь вероломному сыну Хьялмара? В прошлую вашу встречу у Силлийских островов он жаждал твоей крови. 
Но назвавшийся Драугром – и заверявший, что он прошел по сырой тропе в Хельхейм и вернулся обратно, – шепнул кое-что на ухо Полудану; одно лишь слово – и все сомнения развеялись. Бьярки Полудан был уверен, что уж Драугр не предаст его никогда.
– Какого гаэла? – спросил Полудан. В этот момент внизу выступил вперед самый высокий из ирландцев, худой мужчина в оборванном желто-зеленом плаще и с длинной косой, перекинутой за спину, цвета красного золота. Бьярки вгляделся в его загорелое грубоватое лицо, массивную челюсть подчеркивали длинные жесткие усы.
– Старый жулик не уточнил.
– Значит, не зевай, – прошипел Бьярки. – Может быть, придется убить их всех.
Высокий ирландец небрежно поклонился.
– Парни выбрали меня говорить от их лица.
– И кто же ты? – спросил Ситрик.
– Мой король меня знает.
– Да, – подтвердил через мгновение Маэл Морда. – Ты Парса, вождь воинов Клонмора. Ты из деревни пастухов, которые, если я верно помню, всегда были моему отцу как кость в горле, – произнес король Лейнстера, не скрывая своего презрения. – Чего ты хочешь? Зачем ты привел сюда остальных и нарушил мой покой в этот страшный час?
– Мы хотим короля, которого сможем уважать, – так же жестко ответил вождь Парса. – Но Всевышний послал нам тебя. Поэтому мы пришли на переговоры.
Во взгляде короля Лейнстера сверкнул лед.
– Следи за языком, пастух.
– Переговоры? – повторила Кормлада. – Разве мы враги вам, Парса из Клонмора? Мы вас обидели? Мой брат или я обошлись с вами дурно? Говори без утайки!
– Да, я скажу, Дублинская ведьма! – ответил Парса. – Этой ночью мы получили весть, что долина Барроу в огне! Наши дома разрушили, женщин и детей убили, обесчестили и увели в рабство, забили наш скот – и ради чего? Чтобы обогатить твоего сына? – он повернулся к Маэл Морде. – Уведи нас из этих земель, сын Мурхады! Стань королем, которого мы сможем уважать! Встретим врагов из Мунстера на своих условиях!
Маэл Морда рассмеялся. Он указал на воина кубком – в нем плеснуло вино.
– Хочешь, чтобы я сбежал со своего же восстания?
– Мы защитим то, что твое по праву! – горячо заверил его Парса. Остальные вожди закивали и согласно зашумели. Парса пригладил усы рубцеватой костяшкой пальца. – Лейнстерские фианны  служат лишь своему королю! Это ты, Маэл Морда мак Мурхада – или ты лишь одетый в шелка преступник, гоняющийся за чужой короной?
Маэл Морда, пошатываясь, поднялся на ноги и в ярости отшвырнул чашу. С оглушительным звоном она упала на каменные плиты у ног Парсы, обрызгав его остатками вина; к чести ирландца, он даже не вздрогнул.
– Ты, верно, забыл, с кем разговариваешь, пастух! Я велю тебя высечь, наглая свинья! Тебя и твоих вероломных дружков! Иисус милосердный…
– Сядь, пока не упал, брат, – сказала Кормлада.
– Да, – словно ножом обрубил тираду Маэл Морды резкий голос Бьярки. – Послушай сестру.
На главный зал опустился плотный смертный саван тишины. Король Лейнстера даже не стал спорить – он просто вновь упал на скамью и сделал знак слуге налить еще вина. Ирландские вожди перевели взгляд на Полудана, который выступил из темноты под балконом. За ним по пятам, словно закованный в доспехи дух, следовал Драугр.
– Парса из Клонмора, – произнес Полудан, двигаясь сквозь группки ирландцев. – Сколько раз ты резал скотину на Мунстерской земле под знаменами своего короля? Сколько раз разорял деревни во владениях этого жалкого подлеца мак Кеннетига? Сколько женщин ты опозорил, украл и убил? Сколько детей оставил на поживу воронам, а, Парса из Клонмора?
Парса пожал плечами. Другие вожди зашептались.
– Столько, что всего и не упомнишь? – с нажимом продолжил Бьярки.
– Да, – ответил Парса. – И что с того?
Бьярки замер на ступени королевского помоста и, обернувшись, леденящим душу шепотом сказал собравшимся воинам:
– Хоть раз мак Кеннетиг отказывался от своих хитроумных планов, чтобы отомстить за этих грязных потаскух и их мелких ублюдков, мчался в эту глушь, на которую срать даже той горстке людей, что о ней знает? Нет? Но почему же, Парса из Клонмора?
На лице Парсы заходили желваки.
– У него…
– Говори же, будь ты проклят! – рыкнул Бьярки.
– У него была цель, – нехотя сказал Парса. – Мы его дразнили, и он об этом знал.
– Мы его дразнили,  – с насмешкой повторил Полудан. – И он об этом знал!  Ну слава Богу! Нам просто повезло, что ты поведал нам об этой стратегии! А то мы бы отказались от своего замысла – замысла, который я вынашивал половину твоей никчемной жизни! – и поехали мстить за потаскух и ублюдков, оставшихся в глуши, которую ты зовешь домом! – и Бьярки с глубоким презрением повернулся к Парсе спиной.
Ирландский вождь почернел от злости. Чиркнула по коже сталь – Парса выхватил висевший на поясе нож и с рыком бросился на Полудана. Но за секунду до того, как он вонзил бы Бьярки клинок в спину, в его длинную золотую косу вцепился всегда таившийся в тени Полудана Драугр. Намотав волосы на кулак, он оттащил Парсу и отбросил его прочь. Нож выпал у того из руки, Парса проехался по каменным плитам и пораженно замер у ног товарищей. Десяток ирландцев одарили убийственными взглядами огромного дана и его хозяина.
Драугр в развевающемся плаще шагнул им навстречу, его единственный глаз горел жаждой боя; он вынул пару висевших сзади на поясе топориков с дубовой рукоятью – их зазубренные лезвия украшали выгравированные руны, обещавшие смерти.
– Если хочешь кого-то убить, – прорычал он, – то встань к нему лицом и покажи оружие.
Парса тяжело поднялся на ноги. Оба короля, Ситрик и Маэл Морда, нахмурились и обменялись тревожными взглядами: они уже чувствовали в утреннем ветерке запах бойни. Кормлада хищно улыбнулась, когда Бьярки Полудан взобрался на помост и, встав между правителями Дублина и Лейнстера, повернулся лицом к кучке ирландцев.
– Что ты решил, Парса из Клонмора? Ты нарушишь данную королю клятву? Уведешь своих оборванцев выслеживать Мунстерских псов по горам и долам Лейнстера, чтобы отомстить за какую-то деревню? Или останешься верным моему плану и получишь втрое больше земли, когда мы насадим врага на клинок?
Парса вытянулся в полный рост.
– Желтолицый ублюдок! – воскликнул он, сверкнув от ярости глазами. – У тебя нет ни клана, ни титула, а ты все равно считаешь, что смеешь приказывать фианне  Эриу? Ползи обратно под свой камень, Полудан, и не суй свой кривой нос в дела, которые тебя не…
– Драугр, – прошипел Бьярки.
Стоило только имени слететь с его губ, как Драугр сорвался с места, одним плавным движением заведя назад руку и выбросив ее вперед. Топорик вылетел из ладони и, сверкнув в луче солнечного света, вонзился Парсе в правое плечо, прямо у основания шеи. Лезвие вошло глубоко; ирландец пошатнулся и схватился за рукоять топора, из раны брызнула ярко-алая кровь. Парса упал на одно колено и повалился на бок, в становившуюся все больше красную лужу.
– Кто станет говорить от вашего имени теперь? – спросил Бьярки. – Вы нарушите данные королю клятвы или будете действовать по моему плану?
Парса издал влажный хриплый вздох и замер, а остальные зашептались; они бросали злые взгляды то на данов, то на своего короля, но вскоре один из вождей, мрачный и черноволосый, шагнул вперед.
– Осна Черный, – кивнула ему, узнав, Кормлада. – Ты всегда прислушивался к голосу разума.
Осна отвесил ей небрежный поклон.
– Ты слишком добра, миледи. Я стану говорить от имени вождей лейнстерской фианны . Мы чтим свои клятвы королю и сделаем так, как он посчитает нужным.
Бьярки повернулся к Маэл Морде.
– И что же он считает нужным, а?
Искоса взглянув на Полудана, король Лейнстера поднялся на нетвердые ноги.
– Мои жестокие боевые соколы! – обвел он их широким жестом – слишком широким для трезвого человека. – Мы будем держаться изначального плана. Здесь, перед вратами Дублина, мы сокрушим врага и обратим его в бегство! А когда придет время, пронесемся по землям мак Кеннетига и заберем их себе все – от Томонда до Кашелской скалы!
Речь их короля вызвала у вождей не радостные крики, а мрачное принятие и холодный смех. Осна Черный опустился на колени и перевернул Парсу на спину, вытащив из окровавленного трупа топорик, он с тихими проклятиями швырнул его под ноги Драугру. Звон стали о камень походил на похоронный звон, созывавший на пиршество воронов.
В наступившей тишине в зал поспешно вбежали рабы: одни несли носилки, другие – ведра с водой и тряпки, чтобы отчистить ими плиты. Не говоря ни слова, мрачные ирландские вожди положили своего убитого товарища на носилки, взвалили их на плечи и понесли прочь из тронного зала. Когда они переступили порог, двери со скрипом захлопнулись.
Ситрик встал с трона и жестом отослал норманнских охранников.
– Предполагалось, что они наши союзники, – сказал он. – Люди Клонмора будут мстить?
Драугр сунул за пояс один топорик и наклонился за вторым. Вырезанные на лезвии руны заполнились кровью и явили послание смерти Гримниру, сыну Балегира. Драугр отер топор о спину задрожавшего раба.
– Если нападем первыми, то нет. Можем перерезать их во сне…
– Оставьте их мне, – сказала Кормлада.
Бьярки скосил на нее глаза.
– Тебе?
– Мне, – повторила она. – Если их не удержит в узде Осна, то я спою людям Клонмора песню, нежную балладу безумия и отчаяния.
Полудан рассмеялся. А Маэл Морда злобно уставился в чашу с вином.
– Если до этого дойдет, дайте Драугру прикончить их быстро. Хотя бы это они точно заслужили.
Бьярки уже хотел было съязвить в ответ, но внезапный крик ворон заставил его вскинуть голову и забыть об одурманенном вином короле Лейнстера. Хриплый крик повторился, сквозь узкое окно влетел угольно-черный древний ворон Круах. Он кружил у них над головами в потоках света и тени, спускался все ниже и ниже. Кормлада поспешно встала и с жутким свистом вытянула руку.
Круах не обратил на нее внимания.
Огромная птица села на подлокотник трона Ситрика, и король отшатнулся. Не отрывая немигающего взгляда от Бьярки Полудана, ворон распушил перья. Взгляды черных и красных глаз встретились, Бьярки выпрямился и раздул ноздри.
– Выкладывай, старая ворона! Если у тебя есть новости, говори!

И Круах рассказал.
С Востока идет
Балегирово семя,
в залы, где прячется
выродок Гренделя,
в Блэкпул за вергельдом.
Не за браслетами,
не за золотом жарким,
кровь Полудана
пролить жаждет в битве.

Круах встряхнулся и расправил крылья, словно очнувшись ото сна, он огляделся, заметил Кормладу и перелетел на протянутую ей руку. Тихо напевая, она погладила ворона по зобу. Маэл Морда расхохотался.
– Твоя ворона научилась говорить виршами, или это какое-то пророчество?
– Да, – поддержал Ситрик. – Что это значит, матушка?
Кормлада покосилась на Бьярки.
– Пророчество предназначалось ему, и только он может…
– Это не пророчество, – прервал ее Драугр. Он с мрачной улыбкой на худом лице повернулся к Бьярки. – Это сбывается обещание. Он  здесь.
За краткий миг на лице Полудана сменились несколько выражений. Он недоверчиво вскинул брови, в глубине его души мелькнул страх – чистый древний ужас – но он тут же скрылся за маской ярости, столь же смертоносной, как топоры Драугра. Лицо Бьярки исказилось от злобы, а его глаза стали похожи на мерцающие угли.
– Спустя столько лет, – Драугр кивнул, словно пытаясь убедить в этом самого себя. – Он наконец здесь.
Бьярки сплюнул.
– Значит, пора тебе отработать свой долг!
Улыбка Драугра превратилась в широкий яростный оскал. Развернувшись, он тихо исчез из тронного зала, а Полудан быстрым шагом пошел к лестнице, которая вела на балкон и в башню Кварана.
То ли забыв о них, то ли не обратив на них внимания, Маэл Морда продолжил пить. Однако Ситрик и Кормлада обменялись озадаченными взглядами. С тихим любовным воркованием Кормлада отпустила Круаха и последовала за Полуданом.

Глава 9

Когда Кормлада поднялась на балкон, Бьярки уже стоял на ступенях, ведущих в башню Кварана. Она не поняла почти ничего из слов ворона; без сомнения, их вложил в уста Круаха Нехтан, но что за игру вел повелитель Туат? О чем предупреждал? И, самое важное, что вообще могло вызвать – хоть и на краткий миг – страх в глазах такого человека, как Бьярки Полудан? Что было скрыто от нее и известно Нехтану?
Он здесь,  сказал Драугр. Спустя столько лет он наконец здесь.  Разумеется, какой-то враг, но кто и откуда? Дублинская ведьма разочарованно скрипнула зубами.
Должно быть, на лестнице ему встретилась служанка. Кормлада услышала, как женщина скомкано извиняется; как кулак Полудана с хрустом впечатывается в плоть, сопровождаемый ругательствами. Раздался короткий вопль ужаса. Женщина не устояла и упала: было слышно, как она катится по лестнице; когда она приземлилась у ее подножия, раздался тошнотворный хруст костей.
Притаившись в тени, Кормлада замерла. Бьярки спустился вниз – и точно не из жалости к женщине. Он сошел на балкон, спиной к Кормладе, и, точно стервятник, склонился над служанкой – простоволосой бритткой, которая шла умываться. Кормлада тоже ее видела: ее шея вывернулась под странным углом, а золотые волосы рассыпались по полу, залитому текшей из рассеченного черепа кровью. Она издала последний хриплый стон и замерла, смотря остекленевшим взглядом в темный от копоти потолок.
Бьярки задумчиво осмотрел ее позу. Внимательно изучил очертания лужи и кровавых брызг, словно пытаясь прочесть в этой липкой жиже будущее, а затем разразился гневной тирадой на незнакомом Кормладе языке и, поднявшись, вновь пошел вверх.
Выйдя из тени, Кормлада окинула взглядом тело под ногами. От падения грубое шафранное платье женщины задралось до бедер, одна мягкая кожаная туфля пропала. На шее служанки поблескивала серебряная цепочка с кулоном из грубого граната в обрамлении серебряной проволоки – конечно же, дар какого-то норманнского поклонника. От удара проволока лопнула. Кулон валялся в луже и был похож на красный, покрытый запекшейся кровью глаз. Как привидевшееся ей прошлой ночью среди туч око. 
– Он боится того, что вспугнуло mná sidhe , – хмурясь, прошептала она. Послышался шум крыльев; обернувшись, Кормлада увидела в одной из арок Круаха. Склонив голову набок, древний ворон не мигая смотрел на труп. – Что такое, Круах, любовь моя? Ты же знаешь, да? Знаешь, что разбудило ночных ведьм… знаешь, чего он  боится, ведь это одно и то же.
Круах перевел на нее взгляд, и в его глазах загорелась искра дикого света. Искра ненависти, конечно, но за ней стояло что-то еще. Что-то, чего Кормлада раньше в нем никогда не видела.
– Ты… и ты тоже этого боишься? У этого ужаса есть имя?
Когда Круах ответил, в его крике Кормлада услышала отзвуки темных времен. Он проронил одно лишь слово:
– Фомор. 
По спине побежали мурашки. Дублинская ведьма вдруг поняла, о чем предупреждал крик mná sidhe. 

Глава 10

Беги, крысеныш, приказал голос Гифра. 
И он побежал. 
Хотя ноги слушались плохо, Гримнир все равно словно летел вперед, длинными и мерными скачками, как волк на охоте. Море лежало по правую руку, а он пересекал глубокие ущелья по склонам поросших густым лесом холмов, обходил стороной поселения и держался ближе к деревьям, останавливаясь лишь затем, чтобы зачерпнуть ладонями воды из полноводных речек. 
Беги, подгонял его голос Гифра.  Беги, пока не обожжет огнем легкие! Беги! Беги, пока не вскипит в жилах кровь и не раскрошатся кости!
Даже без понуканий он так бы и сделал. 
Несмотря на этот неумолкающий призыв, Гримнир остановился на краю скалистого уступа над неглубоким лесистым ущельем. Отер с век пот, припав к земле, потянул носом воздух в поисках оставленного Балегиром следа – похожей на гнилую плоть и разложившийся саван вони vestálfar и крепко отдающей железом крови каунар. След уводил с прибрежных низин выше в горы, где древние дубы и рябины сменялись соснами, а потом каменистыми пустошами и заросшими осокой болотами. Гримнир раздул ноздри, в нем поднялась перешедшая ему по наследству ненависть к восточным эльфам, такая же древняя, как эти корни и стволы. Он завопил, бросая эльфам вызов, голос эхом полетел по холмам и низинам; когда он стих, ответом стала лишь тишина. Ни птичьих трелей, ни жужжания насекомых, ни собачьего лая; рыжие белки попрятались в свои гнезда, а совы – в дупла, в норах затаились лисы. Казалось, что сама земля задержала ветряное дыхание и замерла в ожидании удара. Над одинокими пустынными болотами прокатился хохот Гримнира. 
Беги, чтоб тебя, рыкнул Гифр . Беги, в Каррай Ду или в Хельхейм! Вонючие белолицые загнали твоего господина в ловушку, а ты здесь смеешься? Беги!
Гримнир выругался и тяжело выдохнул сквозь желтые клыки. Теперь он бежал быстрее в два раза. В его груди билось черное сердце сына Балегира, он был чистой местью, мастерски заточенным жестокой рукой клинком. Он не знал ни усталости, ни сна, ни смерти, ни жалости; враги не добьются от него милосердия, ибо милосердие – для слабых духом слизняков! Он понимал силу. Понимал страх. И он понимал жестокость. Но знал и хитрость – как и любой другой сын Балегира. Он был коварен, как змей. И, словно змей, он набросится на врагов Балегира… 
Только если успеешь, крысеныш, сказал Гифр .
– Я успею, старый ты мерзавец! Это ты ленивый свин, а не я!  – и Гримнир бежал вперед, с нечеловеческой выносливостью пригибая ветви и перескакивая через поваленные деревья. Все дальше, в самое сердце Эриу – чтобы найти там выживших при Маг Туиред, пока еще не поздно… 
Очарованный магией Туат, Гримнир не заметил в чаще рябины и орешника обветренного лица. За огромным булыжником, похожим на побитую временем голову великана с цветущим мхом на подбородке, притаился человек с растрепанной серебряной бородой. Гримнир прошел мимо, скользнув по нему невидящим взглядом; мужчина проводил его глазами и, перекрестившись, убежал звать на помощь.

Глава 11

Когда Этайн наконец проснулась, утро уже минуло и в разгаре был день. Поднявшись с настила, она потерла глаза, прогоняя сон, и зажмурилась от ударившего в глаза теплого солнечного света, бьющего сквозь щели в закрытых ставнях дома.
– Что случилось? Гримнир? – спросила она хрипло – в горле пересохло.
Никто не ответил. Из открытой двери пахнуло по-весеннему сырой землей, травой и покрытыми почками фруктовыми деревьями; где-то вдалеке щебетали птицы. На скалистый берег моря набегала волна, и ее шепот был похож на едва различимое биение сердца.
– Гримнир?
– Он ушел, – ответила слепая Мэйв. Вытянув шею, Этайн увидела, что старая ирландка сидит в той же позе, что и ночью, опершись хрупкой спиной о крепкие камни очага. Мэйв кривила губы от боли, и это добавило ей морщин вокруг рта. Она попробовала подняться – и вздрогнула от усилия.
Хотя под одеялом Этайн была без одежды, она поднялась на ноги и поковыляла к Мэйв. Помогла старухе подняться; с большой осторожностью они доплелись до стула с изукрашенной подушкой, и Мэйв присела. При свете дня ее лицо казалось Этайн еще более измученным. Еще более болезненным. Под копной нечесаных седых волос виднелся изогнутый шрам от лишившего ее зрения удара. Он напомнил Этайн о ее собственной, уже зарубцевавшейся ране. Но Мэйв не просто ослепла – ее глаза омертвели, сморщились и окосели, – жалкое напоминание о даре, который у нее отняли. Заслышав их шаги, со двора прибежал волкодав Конан. Огромный зверь, скуля, ткнулся носом в дрожащую руку Мэйв.
– Да жива я, мохнатый ты варвар, – сказала она.
– Ты говоришь, что Гримнир ушел? Куда? Что с нами случилось? Этот сон был непростой, – Этайн нашла вязаную шаль цвета опавшей листвы и накинула ее на плечи Мэйв, а потом, подхватив с пола у очага одеяло, прикрылась сама.
– Да, – дрожавшая даже в залитом теплым солнцем доме старуха закуталась в шаль. – Да, это и впрямь была редкая теперь черная магия, – Мэйв дотянулась до ладони Этайн. – Мне жаль, дитя. Чем бы ни обидел тебя в прошлом твой Гримнир, на что бы ты ни намекала ночью… что ж, больше он тебя не обидит.
– Почему? – спросила Этайн, присев на корточки у стула Мэйв; внутри у нее все сжималось от… от страха?  Она осталась одна. Одна, и она была… свободна. Свободна.  Впервые с тех пор, как себя помнила. Страх обернулся жгучей болью. – Что произошло? Куда он ушел?
– Туда, куда тебе дороги нет.
– Пожалуйста, Мэйв! Скажи мне.
– Они призвали его.
Щеки Этайн вспыхнули от гнева. Она сжала кулак, до боли впившись ногтями себе в ладонь, и выдохнула.
– Кто  призвал, Мэйв? Точно уж не норманны. Какая-то шайка ирландцев… может, союзники Полудана? – Этайн обвела взглядом темные углы дома. Вещи Гримнира: его кольчуга, безрукавка, плащ и старая римская сумка, – так и висели у очага, где он оставил их ночью; его сакс валялся под столом, словно отброшенный в сторону пустяк. Ни крови, ни следов борьбы – а она была уверена, что даже если Гримнира застанут врасплох, без этого не обойдется. Ничего. – Ты сказала, это черная магия. Может… это что-то другое? 
– Ты думаешь, слепая Мэйв сошла с ума, дитя.
– Нет, уверяю тебя. Кто его забрал?
Мэйв вздохнула.
– Это фейри. Туат, которые правили Эриу до прихода праведного Святого Патрика. Это их рук дело. Они спели нам колыбельную, а его утащили с собой – в мгновение ока.
Сковывающий Этайн страх вдруг перерос в ужас. Она вспомнила, что Гримнир рассказывал ей на английском побережье о Маг Туиред и судьбе своего народа.
– Эти Туат… А как называют их даны?
– Эльфы, – ответила Мэйв.
– Vestálfar,  – потрясла головой Этайн. – Христос милосердный! Куда они его забрали?
– Наверное, в свое логово, к Черному камню на вершине Каррай Ду. Но если ты хочешь спросить, зачем, то, что ж, у слепой Мэйв нет ответов…
– О, я знаю, зачем: сын в ответе за грехи отца, а его отец, судя по рассказам, погряз в грехах, – Этайн качнулась на пятках и встала. Она кивнула, больше себе самой, чем Мэйв. – Мне нужно идти за ним.
Мэйв вскинула голову.
– Ты что, оглохла, дитя? Единственное, чем ты можешь помочь Гримниру – это молитвой, и молись усерднее, потому что тебе до него не добраться. Ни один смертный не устоит перед фейри, но если он благочестивый христианин, то, может, Всевышний услышит твои мольбы.
Этайн в ответ расхохоталась. Услышав ее смех, Мэйв нахмурила морщинистый лоб.
– Я бы сделала, как ты велишь, – поспешно добавила Этайн, посмотрев на нее, – если бы не знала, что это ни за что не сработает: Гримнир совсем не такой.
– О чем ты, дитя?
– Он и не смертный, и не благочестивый христианин.
Слепые глаза старой ирландки расширились и сразу же сузились.
– А, это все твоя история? Лучше расскажи мне ее с самого начала.
Этайн осмотрелась в поисках своей одежды – от нее остались лишь лохмотья, но все равно это лучше, чем голой бегать.
– А есть ли у тебя что-нибудь, чем я могу прикрыться? Кроме одеяла.
– Все, что найдешь в доме слепой Мэйв, твое, дитя. Если только все мне объяснишь.
И вот Этайн, блуждая по дому в поисках одежды, начала свой рассказ:
– Я встретила его в пещере по дороге в Роскилле, что в Дании, осенью девятьсот девяносто девятого года от anno Domini.  Для любого разумного человека это случилось пятнадцать лет назад, но для меня с того дня не прошло и двух недель…
Осторожно выбирая слова, Этайн описала Мэйв пещеру и рыскавшее по ней существо; не поскупилась на слова, описывая, как Гримнир пытался убить Ньяла и с каким ужасом она ходила по краю Древнего мира. Слепая Мэйв вздрагивала и крестилась, слушая рассказ об их походе к Иггдрасилю, о двергар  и о ее кошмарном путешествии по Пути Ясеня.
Этайн тихим голосом описала свой плен, катастрофу в Бадоне и встречу с Пастухом холмов. Она упомянула всех погибших на этом пути: Ньяла и Хрольфа, сына Асгримма, павших от ярости Гримнира; ярла Оспака из Мэна, который был к ней безмерно добр; она рассказала и о самом Гримнире, которому, несмотря на всю его нечестивость, была не чуждо некоторое понятие чести.
– Он нес меня на руках. Шесть дней нес меня – я до сих пор не знаю, почему; ведь мог же просто бросить меня там, где я упала. Думаешь, я  сошла с ума? – вдруг спросила Этайн, кладя найденную стопку одежды на стол и позволяя одеялу соскользнуть на пол. – Услышь я эту историю от кого другого, думала бы так же.
Она накинула длинную, ниже колен, льняную тунику цвета прогоревшего угля, подпоясалась широким ремнем из грубой кожи и зеленой парчи. Среди вещей Мэйв отыскалась так же пара туфель из мягкой кожи с твердой подошвой из воловьей шкуры и залатанная накидка – Этайн накинула грубое шерстяное полотно на плечи и прикрепила его фибулой из позолоченной бронзы.
– Я бы подумала, что рассказчик либо лжец, либо безумец, – сказала Этайн, запустив руку в короткие медные волосы.
Пришел черед Мэйв смеяться.
– Ты – но не гаэлы, дитя. Народ Эриу слишком долго верил в силу Иномирья. Да, его волны омывают нас, как во время прилива; тот мир дик и странен, в нем ни толку, ни проку – и подчас от него может уберечь лишь Христос-спаситель. И в этом тоже своя магия.
– Спаситель, – еле слышно повторила Этайн. В ее голосе слышался тягостный отголосок так долго глодавшей ее боли. Она нагнулась и выудила из-под стола забытый Гримниром сакс; выпрямившись, она добавила: – Когда я была ребенком и жила в Гластонбери, один послушник из Эриу, гаэл по имени Эйдан, брал меня и других подкидышей с собой в лес, собирать травы для кухни. Мы думали, что он станет читать нам проповеди, цитировать Евангелие, но вместо этого Эйдан рассказывал нам всякие истории: сказки о сиротах, которые бились со злобными ведьмами и ловили говорящих рыб; о девчонках, катавшихся на плече великанов, и о мальчишках, сбежавших с оборотнями Севера.
А мы – что ж, мы просили еще, постоянно, и днем, и ночью, так что юному Эйдану приходилось уступать. Думаю, эти сказки нравились ему куда больше Слова Божьего. Однажды в середине лета – мне тогда пошел двенадцатый год – Эйдан должен был идти на вечернюю службу. Но одного из нас, спаси его, Господи, убил кровавый понос, и Эйдан вместо церкви пришел нас проведать. Прокрался в нашу спальню и подбодрил нас рассказами о Кухулине, – с улыбкой произнесла Этайн, но тут же погрустнела. – Конечно же, нас нашел аббат. Этому человеку были чужды доброта и сдержанность – даже к собственным братьям. Он отослал Эйдана прочь, думаю, что обратно в Эриу. А нам – за то, что сбили послушника с истинного пути, – он придумал самое страшное для сирот наказание… голод.
Этайн подошла к висевшему на колышке поясу Гримнира и осторожно убрала сакс в сделанные из дерева и кожи ножны. Пояс и остальные вещи она принесла с собой к столу.
– Две недели мы ели только черствый хлеб и горькие травы, – продолжила она рассказ. – И каждый раз, когда мы давились этими крохами, добрый аббат повторял, что мы верили этим байкам по глупости, что в мире не осталось магии – а если вдруг и осталась , то это проделки Лукавого и мы навлечем на свои головы вечное проклятие, если только на них посмотрим. «Есть лишь Бог, – говорил он. – Бог и церковь, и все, о чем вам стоит думать, – это чтобы ваша душа к Судному дню была достаточно чистой, чтобы вас пустили в Царствие Небесное!»
Этайн отвернулась от стола. В ее глазах блестели слезы многолетнего отчаяния; она утерла их тыльной стороной ладони.
– Но где это Царствие, Мэйв? – спросила Этайн надломившимся голосом. – Где же оно? Его так и нет до сих пор? Мир, который я знала, перевернулся с ног на голову! Спаситель? Я видела колдовство прежних времен, ходила темными путями, которых никогда не касался свет Христа, и говорила с бессмертными нечестивыми созданиями! Но дни и ночи сменяют друг друга, как это было с того момента, как Всевышний создал свет, и я начинаю задумываться, не миф ли это долгожданное спасение! Может… может, я уже в Аду?..
– Ох, милая, – Мэйв протянула руки, Этайн подошла и вложила в них свои. Мэйв притянула ее к себе и, когда та опустилась на колени, поцеловала ее в макушку. От этого жеста, полного искренней нежности, Этайн не смогла сдержать рвущихся из глубины души рыданий. Ее плечи задрожали от накопившегося горя.
– Послушай-ка, – Мэйв погладила ее по волосам. – Ты не в Аду – как и слепая Мэйв. Всевышний наградил тебя великим даром, дитя. Да, это и дар, и бремя… Он избрал тебя пройти по краю между мирами. Ты светоч Христа, и если маленький народец отвергнет Его спасение, то слово Его станет твоим клинком.
– Но… – выдохнула Этайн, все еще всхлипывая. – Но… конец… света…
Мэйв насмешливо фыркнула.
– Кто сказал, что миру конец, дитя? Этот твой аббат? Или другой ученый глупец, который считает, что может предсказать волю Всевышнего по книжным закорючкам? Нет, если и быть концу, то Господь сам выберет время и место, не прося совета у этих жуликов с крестами. Все, что нам следует делать, дитя, – это жить достойно, помогать тем, кому можем, и с достоинством принимать и хорошее, и плохое.
Этайн надула щеки и кивнула.
– Жить достойно?
– Да, жить достойно, – Мэйв смахнула мозолистыми большими пальцами слезы из уголков ее глаз. Этайн поймала ее руку и, поцеловав ее, встала. Утерла лицо рукавом туники. – Так ты идешь за ним?
– Если уж мне выпало ходить по краю, – ответила Этайн, – то нужно верить своему чутью. Я еще пригожусь Гримниру, я уверена.
Она подошла к столу и стала складывать вещи Гримнира: свернула его плащ и кольчугу, привязала их к римской сумке, повесила его пояс через плечо, словно перевязь, – скрытый в ножнах сакс тяжело повис у ее бедра.
– Ты знаешь дорогу к Каррай Ду?
Этайн замешкалась.
– Если ты подскажешь, в какую сторону мне идти…
– На север, к Дублину, потом через холмы. У тебя есть еда с собой? – Мэйв поднялась и пошла к кладовой. Она наощупь сложила в льняной мешок буханку черствого хлеба, завернутый в ткань сыр, глиняный кувшин вина, две луковицы, колбасу и кусок копченой баранины. А потом подошла к Этайн и, не слушая ее возражений, сунула мешок ей в руки. – Тебе нужно что-то есть, дитя, а еды у слепой Мэйв в достатке.
– Спасибо тебе еще раз, – сложив еду в сумку, Этайн взялась за лямку. Застучали амулеты и фаланги пальцев. Кожа сумки пахла Гримниром – резким животным потом, дымом и старой кровью. – Говоришь, мне на север?
Мэйв усмехнулась.
– Нет, у меня есть идея получше: пусть тебя проводит Конан, – она низко свистнула, в ответ со двора прибежал огромный волкодав. Он уселся напротив хозяйки и вывалил язык. Его голова доставала Этайн до плеча. Мэйв вытянула руку, Конан ткнулся в нее носом и лизнул. – Да, ты у нас большой косматый варвар! Отведи ее к Каррай Ду. Делай, как говорит слепая Мэйв. Понял?
Конан склонил голову. Он озадаченно перевел взгляд с одной женщины на другую и зарычал. Этайн хотела было что-то сказать, но Мэйв прервала ее и сердито прикрикнула:
– Да нет же, глупый ты верзила! С Мэйв все будет хорошо. А ты веди ее в Каррай Ду – и не смей пререкаться! И позаботься, чтобы с ней не приключилось дурного, понял меня? И не потеряй ее по дороге!
Конан склонил голову, а потом поднялся на лапы и, развернувшись, выбежал из дома. Мэйв похлопала Этайн по руке.
– Лучше поспеши, дитя. Этот старый варвар доведет тебя куда надо, но потом весь изведется, пока не вернется назад. Если встретишь кого по дороге, назови мое имя, поняла? В этих краях знают слепую Мэйв, ни один лейнстерский парень или усатый дув-галл не посмеет тебя и пальцем тронуть, если узнает, что ты от меня. Ну давай, иди.
– Не знаю, как тебя и благодарить, – сказала Этайн, сжав ее руку.
Мэйв улыбнулась.
– Когда смолкнут все слова и свершатся все деяния, возвращайся и расскажи обо всем старой Мэйв. Нечасто я проклинаю свою слепоту, но сегодня делаю это от всего сердца. Эх, увидеть бы то, что увидишь ты…
Конан звучно гавкнул, торопясь в дорогу.
– Обещаю, – сказала Этайн. И в последний раз быстро поцеловав старуху в щеку, пустилась в путь.

Глава 12

Такой же потный и перемазанный грязью, как болотные скрелинги, когда-то жившие на топях Сконе, Гримнир карабкался вверх по осыпающемуся откосу, продирался через заросли тисов и наконец поднялся, пошатываясь, на вершину Каррай Ду – и увидел на открытом всем ветрам обрыве единственный стоячий камень. В лучах заходящего солнца не было никого: ни проклятых белолицых, ни каунар, – как и никаких признаков, что кто-то из них был здесь раньше. 
– Я здесь! – закричал он – голос потерялся в исполосованном красным небе. – Где они, лживый бурдюк с дерьмом? 
Они придут, ответил Гифр. 
Да, согласился Гримнир. Они придут. Он уже слышал их: отдаленное звяканье оружия эхом доносилось с западных равнин, гремел боевой клич Балегира, созывавшего войско на полные добычи волчьи корабли; восточные эльфы с криком умирали от клинков каунар – глупцы, думали, что могут встать между темной волной разбойников и их кораблей. 
Гримнир медленно обошел кругом стоячий камень, почерневший и побитый ветром за долгие годы; ему показалось, что по форме он напоминает человека. Гримнир подошел к краю пропасти и посмотрел вниз. Он был на убийственной высоте, в тысяче футов – а то и больше – под ним виднелся каменный скат; за ним шли под гору одетые листвой леса, а дальше – очищенные от деревьев равнины, где Гримнир разглядел обнесенный стенами город, усевшийся, будто стервятник на жерди, в устье реки, воды которой – как и воды залива за ней – сверкали под лучами заходящего солнца, словно начищенная медь. 
– Что это за город? – спросил он, начиная подозревать, что что-то упускает. 
Нет там никакого города, маленький тупица, ответил Гифр. 
Нет, согласился Гримнир. На равнине внизу не было никакого города. 
Он обернулся – Гифр выступил из-за камня, темная фигура – темнее сгущавшихся вокруг него сумерек. Глаза горели зеленым огнем, как у кота. 
– Имирья кровь, жалкий ты слизняк! Так и будешь стоять на открытом месте? Скройся, дубина, не то все поймут, где мы! 
Гримнир с проклятиями бросился вперед и припал к земле у подножия камня. Сев на корточки, он положил на колени копье и поднял взгляд на Гифра. 
– Сколько ждать? 
– Недолго. Дай нашим пройти, а потом зайди сбоку к вонючим белолицым, которые погонятся следом. 
– В одиночку? – нахмурился Гримнир. – Один я не… 
Гифр фыркнул и сплюнул. 
– Да, считать ты умеешь, мелкий засранец. Ты что, ему не сын? 
– Один против… 
– Неважно. 
Да, согласился Гримнир. Это неважно. Он нападет на этих клятых восточных эльфов сбоку; забрызгает этот жалкий камешек их бледной кровью – Локи свидетель. Он их сокрушит. 
– Пусть приходят, – сказал он, оскалив зубы в жестокой ухмылке. – Пусть приходят – а ты не смей приближаться, старый мерзавец! Не хочу зашибить тебя ненароком! 
– О себе позаботься, крысеныш! 
Уж Гримнир позаботится. Он сжал копье так, что захрустели костяшки пальцев. О, он позаботится… 

Глава 13

На склоны Каррай Ду опустились неровные длинные тени. Хотя солнце уже скрылось за горизонтом на западе и лес под горой, в тысяче футов от вершины, погрузился в сумерки, Бран из рода И Гаррхонов и не думал разбивать на ночь лагерь. В этот день он кое-кого увидел , кто-то промчался мимо в долине внизу – с кроваво-красными глазами, желтыми клыками и языческими отметинами на темной коже. Несмотря на это, Бран был уверен, что встретил не дана, не норманна, ни шведа и не гаэла. Этих он различал, с ними Брану И Гаррхону доводилось скрестить копья – и выжить, чтобы об этом поведать. Нет, кто бы это ни был, он нагнал на Брана такой страх, что тот пустился от него наутек. Теперь, спустя несколько часов, он проклинал эту секундную слабость, недостойную керна из рода И Гаррхонов; проклинал успевший остыть след, с которым возился теперь в сумерках, как старый пес с костью. Но больше всего проклятий доставалось двум непроходимым дуракам, недовольно бурчавшим у него за спиной.
Они тоже были из Лейнстера – чужаки из племени Фортуата, облюбовавшего низину Арнкелл. Отец и сын – Руэ Мор из рода Уа Фейле и Дунлан с обрезанными ушами, когда-то он был рабом Торвальда Ворона, вождя дув-галлов Вейсафьорда. Им, как и Брану, досталось от Маэл Морды, восставшего против доброго седого старика-короля мак Кеннетига. Они шли через каменистое сердце Куалу, чтобы присоединиться к войску верховного короля.
И не с пустыми руками. Хотя у них не было при себе оружия, кроме меча, топора и копья, они вели за собой троих пони, груженых копченой олениной, тюками ячменя, зимними овощами и ранней капустой, которую они стащили из-под носа дублинского короля.
– Говорю тебе, это был вонючий дув-галл, – сказал Руэ Мор, когда Бран в очередной раз остановился – осмотреть повисшие на низком суку пряди волос. – Готов поспорить, какой-то темноволосый выродок датской шлюхи из тех, что по лесам таких, как мы, выискивают! – Руэ Мор оперся на копье. Человек он был дородный, со следами оспин на обветренном лице. Он носил тунику из лоскутной ткани. – Христос милосердный! Хватит бегать за призраками! Давай разведем огонь и поужинаем, пока совсем не стемнело.
– Да, – согласился Дунлайнг.
Но Бран только невнятно рыкнул в ответ. Он был крепко сложен, лыс и щеголял роскошной седой бородой – точь-в-точь обугленный дуб, выращенный и скрученный в дугу рукой Господа; тело прикрывал выцветший зеленый плащ, который он обернул вокруг туловища на манер туники и закрепил широким плетеным поясом, на ногах плотно сидели штаны из мягкой оленьей кожи.
– Не дув-галл это, – ответил он. – И не гаэл.
Он поднес пряди к лицу и обнюхал. Даже среди И Гаррхонов, славившихся тем, что могут ящерицу среди камней поймать, Бран считался необычайно умелым следопытом.
– Никогда не видел человека с таким волосом. Больше похоже на волчью шерсть. И я чую что-то еще… кожу и пот. Да, тварь, которую я видел, ходит на двух ногах, но это не человек. Взгляд у него что у самого дьявола! – он выпрямился и указал пальцем вверх, на просвет в древесном пологе, появившийся, когда упал один из дубов. – Узнаете?
Заговорил Дунлайнг. На корноухом сыне Руэ Мора была оборванная, но пышная одежда северного лорда – без сомнения, он снял ее с того же трупа, у которого позаимствовал и длинный меч, теперь висевшей у него на поясе.
– Да, это Каррай Ду. Это значит лишь то, что мы все еще слишком близко к сраному Дублину!
– Эта тварь туда пошла, – сказал Бран. – Ни один добрый христианин туда не полезет – вам бы подумать, что это за дьявольщина такая.
– Не буду я ни о чем таком думать, – ответил Дунлайнг.
Руэ Мор подошел к Брану и встал рядом. Он тоже присел и осмотрел землю; отбросил в сторону охапку опавших листьев и поскреб ногтем жирную черную глину, все еще сырую после позавчерашней бури.
– Может, ты и прав, братец Бран. Да, может, и прав. Посмотри-ка. Чуешь? – он принюхался к чернозему и, зачерпнув его рукой, дал понюхать Брану. Тот потянул носом и потряс головой. – Не чуешь? А, по-моему, воняет конским дерьмом.
Руэ подмигнул сыну. Они терпели, сколько могли, а потом все же не выдержали и хрипло расхохотались.
– Вы оба недоумки! Я знаю, что видел!
– Ты видел одного из дублинских норманнов в плаще из волчьей шкуры, глухой ты ублюдок! Господь всемогущий! Ты что, считаешь, это был фаолай?  Один из этих сраных варваров из Осрайге, которых сам Святой Патрик проклял семь лет ходить полуволками? Начнешь так думать, так и мы подумаем, что ты башкой повредился! – Руэ Мор прошел мимо Брана, толкнув его плечом, и презрительно фыркнул себе под нос. – Скоро стемнеет, парень. Сегодня остановимся вон на той поляне. Достань еду. Я присмотрю за пони.
– А этот? – Дунлан кивнул на Брана. Руэ Мор в ответ лишь пожал плечами.
Отец и сын вместе принялись за работу: сняли тюки, стреножили и покормили пони, развели костер, и на углях забулькал железный котелок с олениной и капустой. Завернувшись в плащ и достав из ножен меч, Дунлан принялся точить лезвие камнем и полировать его маслом.
Но Бран не шелохнулся. Он остался стоять, с подозрительным прищуром всматриваясь в вершины Каррай Ду. Пони вели себя беспокойно. Трава и прошлогодние листья хрустели под их копытами; легкий ветерок шелестел в ветвях над головой. Вдали раздавался насмешливый крик воронов. На смену огненно-красному вечеру пришла отливающая серебром ночь.
Руэ Мор озабоченно нахмурился, беспокоясь за старшего товарища. Он поднялся. От миски с рагу в холодный вечерний воздух поднимался пар.
– Просто пошутили чутка, Бран, – тихо сказал Руэ Мор. – Не бери близко к сердцу. Мы с парнишкой устали, только и всего. Нам бы всем отдохнуть немного. Этот твой дув-галл…
– Говоришь, я слепой, Руэ Мор? Сумасшедший, да? – покосился на стоявшего вдалеке товарища Бран. – Прислушайся. Что ты слышишь?
– Ничего, – ответил, помедлив, Руэ Мор.
– В том-то и дело. Кто бы там ни был, думаю, он сделал круг и зашел к нам со спины.
– Чушь!
– Неужели? – Бран хлопнул узловатой рукой по плечу Руэ Мора. – Может, ты и прав. Может, нет там ничего. Просто какой-то обосранный дан, который разозлился, что твой парнишка стащил его капусту. Но если вдруг это какое-то дьявольское отродье из адовых глубин, которое на нас дублинская ведьма напустила, то твой костер и ужин выведут ублюдков прямиком к нам.
Руэ Мор, который был больше поэтом, чем воином – хотя и то, и другое получалось у него неважно, – стал белым, как мел.
– Христос наш Спаситель! – он повернулся к сыну, точившему у огня меч. – Гаси его, парень! Гаси костер!
– Вот уж ни хрена подобного, – откликнулся Дунлайнг. И хмуро взглянул на отца. – Что на тебя нашло, па?
– Я сказал, гаси чертов костер! – прошипел Руэ Мор.
– Погоди, – остановил его Бран. Оглянувшись через плечо, он пристально всмотрелся в густой подлесок и почувствовал, как встают дыбом волосы в серебряной бороде. Его рука легла на окованную железом рукоять висящего в ножнах на поясе скеггокса. – Мы опоздали, парни.
Руэ Мор посмотрел в ту же сторону. Среди зарослей орешника и плюща, жимолости и папоротника светились чьи-то глаза…

Глава 14

Прятавшаяся далеко за кругом неровного света костра Этайн наблюдала за ирландцами и гадала, что ее выдало. Откуда этот хитрый старик с серебряной бородой узнал, что в темноте кто-то притаился? Троица разбила лагерь недалеко от лесной тропы – по одной из таких позабытых охотничьих троп вел ее большую часть дня волкодав Мэйв Конан, уверенный, что она идет следом. И она шла – так быстро, как позволяли ноги. Дорога вилась по коронованным древними камнями холмам и укрытым листвой низинам, на которые нога человека не ступала еще с тех пор, как здесь жили круитни. Из пса вышел замечательный проводник: он был умнее, чем большинство известных Этайн людей, и, если не считать грозного рыка, всю дорогу молчал. Конан провел ее через горы Куалу к подножию Каррай Ду в два раза быстрее. И до сих пор им не встретилось ни души.
Если судить по стоявшим около стреноженных пони мешкам провизии, эти трое доставляли войсками провиант. Но чьим войскам? Этайн не отличила бы мунстерского воина от лейнстерского; их речь ничем ей в этом не помогала, хоть некоторые слова и звучали знакомо. Они шли не в Дублин, и Этайн сделала вывод, что это, должно быть, люди короля Бриана. А может быть, обычные бандиты, шакалы в человечьей шкуре, решившие воспользоваться хаосом лейнстерского восстания для собственной выгоды. Как бы то ни было, Этайн поняла, что цель у них общая: Каррай Ду.
Если обойдем их, они могут зайти к нам сзади.  Она в нерешительности закусила большой палец. Но если они пойдут первыми, мне, скорее всего, не удастся подобраться к вестэлфар незаметно, а если те испугаются или забьют тревогу, то больше я их никогда не найду. 
Гримнир, конечно, просто убил бы их на месте. Зарезал без сожаления и оставил их тела гнить в лесу. Даже теперь ей слышался его резкий презрительный голос. Пф! Волки с овцами не дружат , сказал бы он. И Этайн, к ужасу своему, была с ним в чем-то согласна. Но все равно не одобряла убийства. Она-то не яростный каун,  жаждущий битв и славы, а дитя Белого Христа… и тут ее озарило. Неважно, из Мунстера эти ирландцы или из Лейнстера… разве они не мои братья во Христе? 
Рядом глухо зарычал Конан. Она чувствовала, что, несмотря на внешнее спокойствие, пса разбирает нетерпение; день подходил к концу, и ему хотелось поскорее вернуться к хозяйке.
– Потерпи еще немного, – прошептала Этайн, зарывшись пальцами в его пятнистую шерсть. И, нахмурив лоб, задумалась о том, что ей делать: она не могла ни убить ирландцев, ни пройти мимо них. И как же решить эту проблему? Невольно вспомнила она о Гластонбери. В подобных ситуациях аббат любил ввернуть одну присказку – хотя, по большей части, этот нечестивый ублюдок использовал ее, чтобы отлынивать от тяжкой работы: «В одиночку не одолеешь и кочку». Конечно, подумала Этайн. Вместе с помощниками будет легче противостоять похитившим Гримнира вестэлфар … Но как это устроить? Ответ пришел сам: нужно было обратить возможных врагов в союзников. Обратить так же, как я обратила Рыжего Ньяла, сына Хьялмара. 
Этайн выдохнула. На ней не было крестика, чтобы поцеловать его на удачу, так что она прошептала молитву на латыни и убедилась, что сакс Гримнира свободно выходит из ножен. Если дело примет опасный оборот, клинок ничем ей не поможет, но ее немного успокаивало то, что он рядом.
– Не дай им схватить меня, большой косматый варвар, – сказала Этайн. Она нагнулась и обняла огромного волкодава за шею. Конан заскулил. – А если схватят, то не дай им меня удержать.
Три рваных вздоха, чтобы не лишиться храбрости – которой и так не осталось – и Этайн их окликнула. Она не стала тратить время на саксонский и латынь, а вместо этого, по примеру слепой Мэйв, позвала на датском:
– Я не причиню вам зла, славные сыны Эриу! Я лишь бедное дитя Христово!
Они вдруг вздрогнули, и Этайн решила, что они ее понимают. К их чести, мужчины не выглядели испуганными. Они и так знали, что в кустах кто-то есть, и, кажется, ее голос – голос человека – их немного успокоил.
Но они все равно недовольно перебросились парой фраз на гаэльском. Наконец сребробородый резким жестом велел другим молчать и ответил на датском:
– Дитя Христово, да? Покажись, и мы убедимся, что ты не хочешь нам дурного.
– Тогда поклянитесь мощами Святого Патрика, что и сами не обидите меня.
– Клянусь, – ответил старший.
– И все же твои товарищи не опустили оружия.
Старый ирландец со спутанной бородой прорычал что-то на гаэльском через плечо и отнял руку от рукояти топора. Второй, кажется, на несколько лет его младше и со следами оспы на лице, воткнул копье в землю острием вниз. А третий гаэл, самый молодой – корноухий, высокий и широкий в плечах, как все даны, – поначалу и не думал вложить в ножны меч, который сжимал в покрытой шрамами руке. И лишь когда старшие велели ему, он неохотно подчинился, но все равно держал руку рядом с плетенным из проволоки и кожи поясом. Его спутники вновь повернулись к Этайн.
– Видишь? Даю тебе слово! А теперь покажись!
Этайн перекрестилась… и встала. Она выбралась из кустов и пошла на свет, при каждом шаге бряцая костяными амулетами на сумке Гримнира. Мужчины недоверчиво уставились на нее. По их глазам Этайн поняла, что они ожидали увидеть в ночи кого-то страшного, дикого. Но худенькую девчушку? Она была точь-в-точь как их оставшиеся дома дочери – не считая сакса в ножнах, висевшего у ее бедра. Подойдя ближе к костру, Этайн убрала руку с клинка.
– Христос милосердный! – воскликнул рябой. – Не похожа она на твоего сраного оборотня, а, Бран?
– Нет, – проворчал сребробородый, которого назвали Браном. Он нахмурил брови, потряс головой и посмотрел Этайн за спину, словно настоящая угроза крылась где-то во тьме, за пляшущими красными бликами.
Мужчина с оспинами на лице смерил ее взглядом.
– Что ты делаешь одна на дороге, девочка? Потерялась?
– Нет, – ответила Этайн и перевела взгляд на Брана. – Вы служите королю Бриану?
– Пока нет, – отозвался тот.
Этайн заметила, что ирландец с изуродованными ушами – в котором ей виделось сильное сходство с рябым – медленно подходит все ближе. Этайн вздрогнула. В его глазах она прочла ту же низкую похоть, что и у горбатого дверга  Нали. Он облизал губы и что-то пробормотал на гаэльском, из-за чего Бран гневно рыкнул на него:
– Довольно!
– Это с меня довольно, старик! – выплюнул тот. – Может, твои бесполезные яйца и отсохли, а мои – нет! Все же честно, да, па?
Этайн подобралась; хоть ее ум и сковывало страхом, вызывая в памяти сцены насилия и жестокости, она все равно не двинулась с места и встретилась взглядом с каждым из мужчин. В ее голубых глазах застыл лед голубого зимнего неба. Когда она открыла рот, в голосе зазвенела сталь:
– Я не чья-то собственность. А если хотите взять меня силой… что ж, тогда лучше вам быть в ладах с Господом, – она легонько коснулась рукояти меча Гримнира. Клинок привлек их внимание – как и свернутая кольчуга, пожелтевшие костяшки пальцев и длинноволосые скальпы на ее потрепанной сумке. Она увидела на лице Брана сомнение – оно же отразилось и в серых глазах мужчины со шрамами от оспы. Но третий гаэл, тот, что с подрезанными ушами, лишь насмешливо поднял руки, будто собираясь сдаться.
– Хорошая речь, девочка, – сказал он. – Но лучше бы тебе отдать этот ножик мне. Не то еще порежешься.
Он сделал шаг к Этайн, затем еще. На третьем он скривил губы в злобной улыбке…
И широко распахнул от страха рот, услышав из чащи громогласный низкий вой. Не успел он схватиться за рукоять меча, как бросившийся из темноты волкодав Конан повалил его на землю. Человек и собака покатились по заросшей травой поляне, сплетясь в кричащий и рычащий узел. Тоже закричав, рябой потянулся к копью… но так его и не коснулся.
Ясеневое древко выскользнуло и, лишившись опоры, со стуком упало на землю; выпучив широко раскрытые глаза, рябой посмотрел на холодное украшенное рунами лезвие, которое Этайн со знанием дела приставила к его горлу – хотя сама она даже не помнила, когда успела достать его из ножен. Бран лишь наблюдал за ними, держась в стороне.
– Конан, – позвала Этайн, не выдав голосом обуявших ее чувств. Не дрогнула даже ее рука. Куда делась женщина, еще две недели назад умолявшая Бога вступиться за нее на дороге к Роскилле? Этайн надеялась, что она канула в небытие. – Не убивай его, косматый ты варвар.
Конан отпрянул от упавшего мужчины – тот сыпал проклятиями и пытался дотянуться до рукояти меча, запутавшегося в его плаще. Ему было плевать, что с ним ничего не случилось; его гордость была уязвлена, и искупить его страдания можно было только кровью.
– Христос милосердный! Грязная шлюха! Убейте уже, кто-нибудь, эту тварь! Бран! Держи ее! Я…
Не дав ему договорить или даже нащупать в негодной одежке рукоять меча, Бран подошел к нему и резко пнул его в висок; недостаточно сильно, чтобы изувечить, но в самый раз, чтобы тот лишился сознания. Суровый взгляд, которым он наградил Этайн, предупреждал и ее не делать глупостей.
– Это твой сын? – спросила она. Рябой осторожно кивнул, стараясь не порезаться. – Я говорила, что не желаю вам зла. И не желаю теперь. Но если он попытается тронуть меня хоть пальцем, клянусь, у него не будет шанса раскаяться. Это понятно?
– Я… я п-понял, девочка, – ответил рябой.
– Да, тебя никто не тронет, – сказал Бран. – За это я ручаюсь.
Этайн отступила и осторожно убрала сакс Гримнира в ножны. Конан подошел и, сев у ее ног, вывалил язык. Хотя ее рука легла волкодаву на затылок, Этайн не спускала глаз со сребробородого старика.
– Ты Бран?
Он кивнул.
– Бран из рода И Гаррхонов. Когда-то я служил Маэл Морде, но это время прошло. Это Руэ Мор из рода Уа Фейеле, а то его жалкий ублюдок с обкромсанными топором ушами, Дунлан мак Руад.
– Меня зовут Этайн, – ответила она. – И мне нужна твоя помощь, Бран из рода И Гаррхонов.

Глава 15

Над медными курильницами клубился фимиам, притаившаяся в тени балкона Кормлада наблюдала сквозь кольца дыма за скрючившимся над гадальным столом Бьярки. Тот не замечал слежки – он застыл, будто вырезанный из китовой кости и хрящей кенотаф. Он так и сидел с самого заката, бормоча заклинания на гортанном языке, его свирепый ум целиком приковывала к себе покрытая рунами чаша с плескавшей в ней черной водой Лиффи. Минуты собирались в часы, а Кормлада все смотрела; смотрела, как над склоненной головой Бьярки вырисовываются из густого дыма завораживающие образы – призрачные зубчатые пики гор с единственной вершиной, открытой всем ветрам…
Вздрогнув, она вдруг поняла, что знает ее: Каррай Ду. 
– Ничего! – Бьярки вскочил и перевернул гадальный стол. Древняя чаша из потемневшего от сажи алебастра упала на пол и рассыпалась на осколки, словно стекло. На звук из тени вышел Драугр: он свирепо сверкал глазами и сжимал в руке топор.
– Не могу его найти! – рыкнул Бьярки. – Что-то прячет его от моих чар! Руны, кишки, сейдхьял … все без толку!
Драугр в ответ лишь пожал плечами.
– И что? Почему ты вообще тратишь время на колдовство?
Полудан покосился на сурового тэна  так, словно тот сошел с ума.
– Почему? Да потому, что он мне как кость в горле, вот почему!
Бьярки пнул обломки гадального стола; под его ногами захрустели осколки чаши – он с проклятиями принялся мерить балкон шагами, словно запертый в клетке лев. Вскоре он сумел взять себя в руки.
– У римлян была легенда о могучем воине, которого мать окунула в воды реки подземного мира, даровав ему защиту от меча и стрелы – не считая одного пятака на пятке, не больше бабского пальца величиной. Этот воин бросил вызов самой смерти. И он бы высоко поднялся, не скажи один завистливый божок об этой слабости его врагам. Планам этого воина положила конец отравленная стрела, – Бьярки остановился и потряс кулаком. – Этот ублюдок – этот поганый вероломный нидинг, который дышит мне в спину еще со времен Хротгара, – он стрела, которую выпустил в меня сам Злокозненный! Но ты прав. Там, где бесполезны чары, поможет смекалка. Его собратьям по вкусу дикие места. Снаряди конные отряды на пустоши Куалу. Пусть обыщут все вплоть до Ренельских низин…
– Нет, – прервал его Драугр – Кормлада подумала, что лишь он из всех живущих может перечить Полудану. – Не делай ничего. Строй планы и готовь ловушки для битвы, которая одарит тебя короной мак Кеннетига.
– Мне что, ждать , пока эта стрела меня пронзит? Ждать ее ядовитого укуса?
– Нет – точить клинок и выжидать. Скрелинг  придет. И у тебя, в отличие от хваленого римского воина, будет щит, который убережет тебя от стрелы.
Полудан насмешливо фыркнул.
– Хочешь сделать из меня приманку? Так не пойдет, Драугр. К тому же, что, если он присоединится к Мунстеру? Он может стать могучим союзником…
Кормлада услышала достаточно. Она выскользнула с балкона и поднялась на вершину башни Кварана. По холодным ступеням зашуршал край ее парчовой ночной рубахи.
Каррай Ду.  Она нахмурилась. В последний раз она была там еще девчонкой – в ту ночь, когда мать приняла ее в культ Морриган, богини, которой служили все женщины в ее роду, – но помнила все до последней детали. Бьярки попросту потонул в густом дыме и не увидел в нем ветряного горного пика; не углядел его, несмотря на все свое искусство. Каррай Ду, логово Нехтана. Должно быть, он у Туат, вот почему Бьярки не видит своего фомора… 
Дублинская ведьма встала посреди своих роскошных покоев и вытянула руку. Сидевший на подоконнике открытого окна Круах крикнул, приветствуя ее. Птица расправила крылья, царапнув когтями по камню, ворон поднялся в воздух и осторожно опустился на протянутую руку. Склонил голову. В глубоких черных глазах горело древнее загадочное пламя.
– Круах, любовь моя, отведи меня к Нехтану. Отведи на Каррай Ду. Мне нужно самой с ним поговорить. Нужно увидеть это существо своими глазами.
Огромный ворон помедлил, пристально всматриваясь в хозяйку; взгляд был на редкость оценивающий, как у привратника, размышляющего, стоит ли пускать в свои владения какого-то босоногого бродягу. А затем Круах издал странный мелодичный звук, словно заиграла сама по себе флейта. Трель вылетела в окно. Еще не стихло эхо, как в башню влетела дюжина мелких птиц. Вороны, грачи, вороны-падальщицы и сороки; дюжины, сотни – их крики и хриплое карканье слились в разрозненный шум. Круах взлетел, и от взмаха его крыльев разметались волосы Кормлады.
Ее окружили птицы – черная стена перьев, темный вихрь; и чем они были ближе, тем плотнее эта вытканная из самой ночи вуаль скрывала от нее покои. Дублинская ведьма зажмурилась…
…и поняла, что оказалась в другом месте. Исчез знакомый запах дорогих благовоний, теплого дерева и воска, сырого камня и пыли; вместо них она чуяла папоротник и вереск, гниющую осоку, торф… и что-то еще, что-то резкое и терпкое, как вонь загнанного зверя. Исчезли ковры под ногами, испарилось чувство защищенности. Темная вуаль вокруг нее распалась, и Кормлада открыла глаза: она стояла на краю пика Каррай Ду. В небе сияли звезды; внизу протянулись густые леса, ветви дубов и сосен шелестели на легком ветру – а за ними раскинулись Дублинская равнина и полуостров Хоут. Но стоило ей обернуться и взглянуть на древний стоячий камень, Камень Бруль, кто-то протянул к ней из темноты бледную руку и схватил ее за горло. Он не давил, а только удерживал ее на месте – но стоило лишь чуть подтолкнуть, и она сорвалась бы вниз, навстречу неизбежной гибели.
Но ей хватило духу не дрогнуть.
– Дочь Мурхады, – прошептал ей на ухо мрачный голос. – Зачем ты здесь? Разве я звал тебя? Говори тише.
– Нет, Нехтан, – прошептала она. – Я пришла по своей воле.
Ее развернули, и Кормлада посмотрела схватившему ее созданию в лицо.
Нехтан был на голову выше ее, но худ, как щепка; на нем серебрилась кольчужная безрукавка из наползающих друг на друга чешуек, мастерски вырезанных в форме вороньих перьев. Под ней сиял лунным светом потертый шелк. В полупрозрачной коже Нехтана, его светлых волосах и впавших щеках Кормладе виделось сходство с ее матерью – ведь оба они были выношены в одном чреве. Но если глаза ее матери были темны, словно ночная бездна, то глубокие, с прожилками глаза Нехтана цвели зеленью древних дубовых листьев и сияли дивным светом Иномирья.
Они приковали ее к земле. В их изумрудных глубинах ясно читалось: если она посмеет солгать, ее жизнь оборвется немедленно.
– Что ты здесь делаешь?
– Ищу фомора .
– Зачем?
– Хочу посмотреть на него своими глазами.
Нехтан усмехнулся – так же ласково, как если бы провел по камню острием ножа.
– Ах вот что, дочь Мурхады. Не смею мешать, – Нехтан с чрезмерной осторожностью отступил в сторону, но длинных пальцев на ее шее не разжал – Кормлада поняла, что так стала частью его колдовства.
– Он нас не увидит, – ответил на ее немой вопрос Нехтан. – Лишь темную ночь. Наши голоса для него – просто комариный писк. Он там, в тени Камня Бруль.
Кормлада увидела скорчившуюся во тьме неясную фигуру.
– Можно подойти ближе?
Нехтан был не против. Они медленно приблизились к камню.
– Откуда взялась эта тварь?
– Кто знает? Когда мир был еще молод, его народ приплыл с севера на волчьих кораблях с черными носами. Кто-то считает, что их изгнали северные боги, но я думаю, они явились просто чтобы жечь и грабить селения. Понимаешь, они не способны творить – только разрушать, они пышут жаром и зловонием войны, но и ее им никогда не бывает достаточно.
– Но разве наш народ их не победил?
Нехтан замолчал, Кормлада чувствовала, что мысли его обращены к далеким, давно прошедшим временам. Когда он заговорил вновь, его голос звучал глухо и был полон глубокой печали.
– Не сразу. Нас разбаловал мир. Фоморы  застали нас врасплох, их подлый вождь Балор Дурной Глаз укрыл их туманом. И лишь когда он и его поганые собратья пожгли зеленые долины на холме Слейн, Туат вступили с ними в бой. Мой сородич, Луг Длиннорукий, пустился за ними в погоню – фоморы  уже отступали с рабами и всем награбленным к кораблям. Но мы нагнали их на равнине Маг Туиред и перебили многие тысячи. Луг своей рукой убил их проклятого вождя и выбросил его голову в море.
– И зачем же вернулся этот?..
– Для меня это загадка, – ответил Нехтан. – Смотри же, дочь Мурхады… перед тобой заклятый враг нашего народа.
Теперь Кормлада отчетливее видела припавшую к земле фигуру – настолько же хищную и дикую, насколько был воздушен Нехтан. Голый по пояс, в грязном килте и с метлой в узловатых руках – без сомнения, под действием чар он считал ее копьем; из-под вуали нечесаных черных волос с вплетенными в них костяными и серебряными бусинами горели угольями узкие прорези глаз. В его голове роились какие-то темные мысли, и он кривил жесткие губы в клыкастой ухмылке.
Будто волк на врага скалится , подумала Кормлада. Существо пробормотало что-то на незнакомом ей языке.
– Он выглядит… знакомо, – сказала Кормлада, чувствуя, как с каждым взглядом растет в ней беспокойство.
Нехтан в озорном изумлении вскинул бледные брови.
– Не сомневаюсь. Видишь его скулы? И этот острый нос. Ему бы еще бороду, густую и черную, как сорная трава, – и родовое сходство будет потрясающим.
Кормлада невольно попятилась, чуть не разрушив чары Нехтана. И задохнулась, будто тварь на нее замахнулась.
– Бьярки! Он похож на Бьярки! Но… к-как? Как такое возможно?
– Думаю, какая-то датская шлюха раздвигала ноги за деньги, не обращая внимания, человек с ней или фомор . Кровь твоего Полудана такая жидкая, что на него не обращают внимания даже mná sidhe . Но этот… проклятие Старого мира, семя самого Балора… не просто полукровка, заигравшийся со смертными Эриу во власть.
Кормлада вздрогнула, стряхивая с себя изумление от этого открытия.
– Как ты с ним поступишь?
– А как поступает с мышью кот?
– Ты его убьешь? – в жутких глазах Туат появилось подозрение, и Кормлада подняла руку, не дав себя прервать. – Я давно ищу управу на Бьярки, но все тщетно. До сегодняшнего дня. Этого он боится – хоть я и не совсем понимаю, почему . Скоро старый дурак мак Кеннетиг проиграет войну, и Бьярки восторжествует. И обыграть его уже не получится. Мой сын и туповатый братец станут его марионетками, а сам он будет править Эриу.
– А если мак Кеннетиг выиграет эту вашу войну?
Она наградила Нехтана тяжелым взглядом.
– Как бы храбры ни были его голозадые гаэлы, у них нет шанса против норманнских копий. Нет, вопрос лишь в том, кто воцарится после, Бьярки Полудан или…
– Или Кормлада, – закончил Нехтан.
Она подтвердила его догадку легким кивком.
– Вот и мое долгожданное преимущество. Понимаю, ты хочешь его убить, но, может, ты вместо этого его зачаруешь? Наложишь более могущественное заклятье. Может, гейс? 
– Навечно пленить последнего из фоморов , – задумчиво произнес Нехтан и нахмурился. – Признаюсь, звучит заманчиво. Но такие чары… наложить нелегко.
– Но возможно?
Дивные глаза Нехтана сузились, вокруг него начали сгущаться тени, и его точеное лицо озарила недобрая усмешка.
– О, это возможно… Особенно если фомор  умрет.

Глава 16

Когда предрассветное небо посветлело, а звезды поблекли, ирландцы – и Этайн вместе с ними – покинули лагерь и пошли вверх по южному склону Каррай Ду. Стреноженных, привязанных к деревьям пони и засыпанный костер они оставили внизу, под присмотром похрапывающего великана Конана. К их возвращению он должен был уже убраться восвояси – по крайней мере, так сказала Этайн; и Дунлайнг, чьи ребра и самолюбие все еще саднили, считал, что туда псу и дорога. Сердитый молодой ирландец шел первым, осторожно пробираясь через редкий лес; чем ближе они были к вершине, тем круче и опаснее становилась каменистая дорога. Ни у одного из них не было при себе доспеха – ни хауберков, ни шлемов, ни даже так любимых гаэлами круглых деревянных щитов, обитых кожей – но двигались они тихо и главным своим преимуществом почитали хитрость.
Следом шла Этайн, за ее плечами висела обернутая в несколько слоев плащом сумка. Она не доверяла корноухому Дунлайнгу, все еще похотливо поглядывавшему на нее, но верила – насколько вообще могла верить незнакомцам – его старшим спутникам, шедшим позади. Они были не из тех, кто легко нарушает данное Богу или человеку слово. И хотя все тело ныло, а глаза горели огнем и слезились от усталости, она взбиралась вверх безо всяких жалоб.
Замыкали строй Бран и Руэ Мор. Такие непохожие друг на друга: Руэ Мор шел тяжело, хрустя суставами и опираясь на копье, словно на посох; зато Бран двигался с проворством, которого сложно было ждать от седобородого старика. Он прихватил из лагеря лук – прекрасный образец мастерства его создателя, с покрытыми рунами костяными вставками у обмотанной кожей рукояти, – и успел натянуть на тетиву стрелу. Ее широкий железный наконечник поблескивал в лунном свете.
Бран остановился и внимательно посмотрел назад.
– Что такое, друг мой Бран? – прошептал на гаэльском Руэ Мор, скосив на него глаза.
– Просто стараюсь не прозевать чего.
– Ты со мной в глухого старичка-то не играй, – рассердился Руэ Мор. – И ты, чтоб тебя, знаешь, о чем я! Об этом! И о ней! – он дернул подбородком в сторону Этайн. – Ты сам сказал: ни один добрый христианин сюда не полезет, но мы-то сюда полезли! Повелись, три дурака, на бабскую болтовню!
– Ну и оставался бы внизу с пони, – ответил Бран.
Руэ Мор вспыхнул.
– Да ну тебя в задницу, ублюдка такого! – он попытался обогнать Брана, но тот легко с ним снова поравнялся. Десяток шагов они прошли бок о бок. Наконец Бран прервал молчание:
– Я не большой мастак раздумывать. Давно с тобой знаемся, ты и сам уже мог понять. Не знаю уж, с кем она там сражается, но когда такая малявка без страха суется за помощью к таким бродягам, как мы, значит, дело серьезное. Да и нам по пути. Все равно хотели идти этой дорогой. Может, заодно глянем, кто там шныряет наверху.
– Почем тебе знать, что она не в западню нас ведет?
– Нутром чую, – ответил Бран. – Мы с тобой давно б померли, если бы не чуйка. Готов спорить, она недоговаривает, но я не верю, что она из тех, кто сбивает добрых людей с пути.
Руэ Мор вздохнул и потер нос тыльной стороной ладони.
– Надеюсь, ты прав, друг мой Бран. Христос милосердный, надеюсь, ты прав.
Этайн повернулась к ним.
– Все хорошо? – спросила она на языке данов.
– Да уж, черт тебя дери. Просто здорово.
Она недоуменно посмотрела на рябого гаэла, и Бран добавил:
– Он радуется, что недалеко еще осталось. Ему бы только усадить толстый зад на камень.
Этайн кивнула и улыбнулась. Но в ее глазах старый следопыт различил смертельную печаль – печаль женщины, которой пришлось пережить слишком многое. Этайн знала, как ведутся дела, знала, что рано или поздно они с нее спросят. Люди не делают добра просто так, не назначив за него цену. Бран знал это – и она тоже. И в каждом взгляде Этайн читалась попытка понять не только, как велика будет их цена, но и где и как придется ее заплатить.
В ночи запела птица; Бран нахмурился. Он едва различал впереди силуэт Дунлайнга. Тот притаился у скрытого зарослями ежевики уступа, около последнего растрескавшегося откоса, который отделял их от вершины, – он казался неестественно ровным, будто кто-то давным-давно насыпал земляной вал, да так и оставил. Дунлан помахал им рукой, веля поторапливаться, но приложил палец к губам. Бран, Этайн и Руэ Мор метнулись к нему.
– Там кто-то есть, – прошептал Дунлайнг. – Я видел свет.
– От огня?
Дунлан покачал головой. В сумерках его лицо казалось бледным пятном.
– Ни хрена. Он вроде… зеленый.
Этайн решительно сомкнула губы и положила ладонь на рукоять сакса. Когда она пошевелила в ножнах клинок, сталь тихо заскрипела.
– Я пойду первой, – сказала она. – Я слышала, те, кто забрал моего товарища, пугливы. Могут и сбежать, если увидят нас вместе.
– Даны? Пугливые?
– Я не говорила, что это даны, – и Этайн, не оглядываясь, протиснулась между ирландцами; она вскарабкалась на уступ, не обращая внимания на крапиву и колючие кусты, и взобралась на влажную траву на верхушке насыпи. Всего в тридцати шагах от нее росли кривые тисы, и сквозь их переплетенные ветви мерцал зеленый огонь. Притаившись, Этайн дождалась, пока к ней присоединятся Бран и Дунлайнг. Но когда те начали затаскивать на насыпь брюхастого Руэ Мора, Этайн побежала к опушке.
За деревьями кружили зловещие огоньки; сквозь завывание ветра слышались два приглушенных голоса: непонятная речь Гримнира на резком гортанном языке и мрачная, торжественная, полная силы речь его собеседника. Этайн вдруг поняла, что успеет еще не поздно прервать смертельную трагедию, развернувшуюся в зарослях. И хотя сердце с чудовищной силой билось о ребра, штурмуя свою клетку в попытке вылететь на волю, Этайн вынула из ножен холодный стальной сакс Гримнира.
Неожиданно рядом возник кто-то еще. К ней подошел Бран: его серебряная борода распушилась, а рука уже наполовину натянула тетиву лука. В полушаге от него стоял Дунлайнг, он вынул меч и молча поцеловал его на удачу. Наконец, тяжело и рвано дыша, до них доковылял Руэ Мор, утер со лба пот. Но ладонь на древке копья не дрогнула, да и сам он не колеблясь перекрестился.
Благодарно кивнув каждому по очереди, Этайн повела их в лес, следуя за странными огоньками и призрачными звуками. Вскоре впереди показалась коронованная стоячим камнем вершина Каррай Ду…

Глава 17

Припав к земле у подножия стоячего камня, Гримнир слушал, как пищат и жужжат насекомые. Они были совсем рядом, и их несмолкаемый шум действовал на нервы – а он и так уже устал от ожидания. 
– Где они, старый мерзавец? Будь ты проклят! Ты вообще уверен, что это то самое место? 
Глянь-ка туда, мой нежный маленький тупица, велел Гифр. 
Гримнир повиновался. Между деревьями плыли вверх по склону сотни мерцающих сфер – блуждающие огоньки, пучки зеленого света фейри, танцующие на траве и под листвой. Гримнир видел, что за сиянием скрываются силуэты, слышал тихий шелест крыльев. 
– Nár, parái vestálfar! – он шумно сплюнул, не скрывая черной ненависти к этим шавкам, идущим по следу его господина. – Командуй, старый ты мерзавец! Гифр? – Гримнир поднялся и, вдруг что-то заподозрив, оглянулся. – Гифр? 
Внезапно тысячи блуждающих огоньков над ним и над стоячим камнем, вспыхнули, и яркое зеленое свечение обожгло глаза не меньше, чем солнце Иномирья. Гримнир зарычал и, отвернувшись, прикрыл руками глаза. 
Это и спасло ему жизнь. 
Со спины к нему подкрадывались в тумане четверо существ на голову выше его, худых, как щепки. Они были так похожи один на другого, что Гримнир не мог их различить; полупрозрачную кожу, белые волосы и впалые щеки подчеркивала и их одежда: хауберки из серебристо-зеленых пластин и штаны из светлой парчи. Тонкие пальцы сжимали рукояти мечей с лезвием в виде листа или лежали на древках коротких тяжелых копий. Они разделились и обступали его полукругом. От Гифра не осталось и следа. 
– Трусливые свиньи! – взвился Гримнир. Он оттолкнулся от камня. – Думали, я не замечу, как вы подкрадываетесь, чтобы засадить мне в спину нож? И кто из вас вытянул короткую соломинку, а? Ты? – он ткнул в того, что стоял слева от него. – Или ты, долговязый? Ха! Неважно! Кости брошены, и вам не хватает очков… 
Гримнир, быстрый, словно змей, метнулся влево. Те двое, что зашли с этой стороны, отступили, а их собратья справа бросились вперед. Но Гримнир был к этому готов. С нечеловеческой ловкостью он оттолкнулся ногой от земли и метнулся вправо – это был отвлекающий маневр. В загадочном свете зазвенел смертоносный наконечник его копья – длинное лезвие в форме листа. Гримнир изогнулся, вкладывая в удар всю свою силу. Он пришелся в голову: копье вошло через левый висок эльфа и вышло у правой челюсти, пробив череп насквозь. 
Но не встретило никакого сопротивления. На пути выверенного удара не оказалось плоти. Гримнир завалился вперед и полетел на траву. Перекатился, поднялся на четвереньки и, тяжело дыша, вновь встал лицом к лицу с противником. Эльф должен был лежать мертвым у его ног; но вместо этого Гримнир увидел, как растворяется в воздухе похожая на болотную дымку тень. 
– Колдовство, – прошипел он. 
В ответ послышался мрачный низкий голос, гулкий, словно доносящийся из могилы. Голос всех троих оставшихся противников. 
Да, фомор. Чары Туат. Но чьи клинки сотканы из дыма, и чей оборвет твою жизнь?
В подтверждение своих слов, один из эльфов метнул ему в глотку копье. Гримнир не мог бы сказать, кто трудился над ним: кузнец или колдун. Оно казалось тяжелым, острый наконечник поблескивал в свете фейри. Его сжимала напрягшаяся до предела тонкая рука, было слышно, как противник тяжело дышит сквозь сжатые зубы. 
В последний миг Гримнир все же уклонился, копье пронеслось в дюйме от него – а его ответный удар прикончил бы любого живого врага. Однако он вновь столкнулся с мертвой пустотой, вновь потратил кипящие в широких плечах и длинных руках силы на то, чтобы развеять призрачного противника, обернувшегося облачком пара. Он восстановил равновесие и разразился проклятиями – двое оставшихся решили атаковать вместе: один тыкал клинком Гримниру в лицо, пока второй поднырнул и вытянул руку с копьем. 
Гримнир пригнулся и отбил удар своим копьем. Но когда древко снова погрузилось в призрачную дымку, он оборвал ответную атаку. Эльф-мечник пролетел мимо него, Гримнир резко развернулся и накинулся на него прежде, чем тот сумел понять, в чем дело. Он с криком ярости обрушился на восточного эльфа… 
…и пролетел его насквозь. 
С привычной проворностью и быстротой Гримнир, вместо того чтобы неуклюже повалиться на траву, лишь перекатился. А поднявшись, широко развел руки и громогласно зарычал, бросая вызов безмолвному камню с короной из огоньков фейри и неясным фигурам позади него. 
– Балегир! 
Мерзкий глупец, ответил голос мрачно . Балор мертв, его и остальных твоих жалких собратьев убили при Маг Туиред! Этот жалкий бродяга, которого ты зовешь королем, – мы отрубили его трижды проклятую голову и выкинули ее в море!
– Балор, да? Так вы его зовете? – спросил Гримнир. – Вам, слизнякам, даже имя его не выговорить! Он Балегир Одноглазый, сын Имира, воин Злокозненного и хозяин волчьих кораблей каунар. Он мой отец. 
Он был червем и умер, как червь, – пойманный вороньим клювом!
Гримнир широко открыл рот и вывалил язык, задыхаясь. 
– Пф! – выплюнул он. – Ложь и пустые насмешки! 
Его собеседник с издевкой рассмеялся. 
Может быть. Но разве удар, нанесенный в насмешку, не так смертоносен?
У Гримнира не было сил ответить. Пока звенел мрачный голос, вокруг него кружилась целая орда вестэлфар, они нападали поодиночке, вдвоем или втроем – абсолютно одинаковые и неотличимые от живых, пока не попадут на острие его копья. Он кружился и отбивал удары, уворачивался и бил в ответ; он нутром чуял, что сражается лишь с армией призраков, но как он мог пойти против главного инстинкта – самосохранения? Как мог стоять на месте под градом вражеских ударов? Все внутри восставало против, добровольно сложить оружие – значило испытывать терпение норн. Он может отразить девяноста девять ударов – а потом сотое копье, принятое им за мираж, окажется совершенно реальным и выпустит ему кишки. 
И он отбивался, отбивался усердно, используя все мастерство и ловкость, приобретенные за долгую жизнь. Он отбивался, пока глаза не застлал пот, пока руки и спина не начали гореть огнем; отбивался, пока он не начал терять легендарную выносливость, которой славился его народ. И лишь тогда поток врагов иссяк. 
Мы знаем тебя, фомор, произнес его незримый собеседник.  Тебя это удивляет? Ветер прошептал нам легенды о тебе: тебя называют Проводником смерти; Тем, кто носит капюшон, Предвестником ночи. Некоторые говорят, что ты сын Фенрира, другие – что ты брат Змея, опоясывающего мир. И все же ты лишь жалкое печальное напоминание о проклятом роде.
Тяжело дыша, Гримнир стоял в кругу подрагивающих теней, брызжущий от камня свет слепил его. На оскаленных клыках появилась пена, пряди жестких волос нависли над горящими вызовом глазами. Он откашлялся и сплюнул. 
– Значит, тебе известно, – тяжело выговорил он, – что если твои слова о моем повелителе правдивы, я стребую с тебя кровавую плату, белокожий ты сукин сын! 
Его враг расхохотался. 
– Я и забыл, какие вы забавные. Может быть, оставить тебя себе…
Гримнир повел плечами, стряхивая с себя усталость. 
– Тогда попробуй достать меня, если посмеешь! 
– О, я посмею, – ответил вестэлф. 
– Я посмею, – эхом откликнулся второй. И третий. Четвертый. Еще и еще, пока вся вершина не задрожала от силы их голосов. – Я посмею. Посмею! ПОСМЕЮ! 
Гримнир медленно обернулся, сделав полный круг. Сощурив глаза, он высматривал любой намек на атаку, сжимая и разжимая кулаки, удобнее перехватывая пальцами с черными когтями липкое от пота древко копья. 
– Посмею, – прошептал кто-то у него за спиной. 
Резко развернувшись, Гримнир на краткий миг заметил того же высокого мрачного эльфа, которого убил уже с десяток раз, – те же длинные белые волосы и впалые щеки. Но если глаза других напоминали молочные опалы, то глаза сверлившего его взглядом эльфа были глубокого изумрудного, какого-то древнего цвета. 
Гримнир хотел было издать победный рык, но как только его смертоносное копье понеслось к цели, вестэлф поднял к лицу длиннопалую руку, словно бледную орхидею на стебле, и раскрыл ладонь. Сжав тонкие губы, он сдул в землистое лицо Гримнира пригоршню серебряной пыли. 
Его ослепила вспышка света. Гримнир споткнулся, копье выпало из вдруг ослабевших пальцев. Он попытался сморгнуть, и рык перешел в рев боли – с каждым движением пыль царапала глаза, словно стеклянная крошка. Он пошатнулся, оступился, с хриплым стоном тяжело привалился к стоящему камню. Гримнир скорчился от боли. Жестокий белый свет неумолимо пробирался в его разум. Он чувствовал его на языке, холодный и соленый, как застывшая морская пена. Она обжигала. Жгла в глотке, в легких; превращала каждый вздох в пытку. 
Гримнир ничего не видел. Тело не слушалось; он сполз к основанию камня – судя по его форме, когда-то ходившего живым по земле. Прежде чем рухнуть в беспамятстве, горевшем белым пламенем, Гримнир услышал прокатившийся эхом над бездной между жизнью и смертью голос: 
– Он не твой, эльф!
Знакомый голос. Женский. 
– Сними свое заклятье и возвращайся в тень!
Гримнир с хрипом вобрал в раскаленные легкие воздух – лишь затем, чтобы, обдирая горло, сипло расхохотаться. 
– Христоверка. 

Глава 18

Скрывшись в тисовых зарослях, Этайн смотрела на Гримнира. Она не кинулась ему навстречу, подсознательно поняв, что что-то не так. Он был гол по пояс, черные волосы растрепались и спутались, его кожа казалась мертвенно-бледной в потоке зловещего зеленого света, льющегося с вершины Черного камня. Казалось, он танцевал в этом жутком сиянии. Танцевал со старой метлой – он прыгал и бросался в стороны, перекатывался и выбрасывал вперед черенок. Гримнир уворачивался от ударов теней и отступал перед духами, незримыми для других. И он говорил. Собственный резкий голос служил ему музыкой – и он рычал, ругался, выл и невнятно кричал от ярости, с кем-то споря. Он останавливался лишь затем, чтобы сделать глубокий вдох или утереть со лба пот. Это было бы смешно – и наградило бы за все то горе, которое ей пришлось пережить из-за него, – если бы Этайн не была уверена, что Гримнир борется за жизнь.
– Христос наш спаситель, – пробормотал Бран. Бесшумные, словно сам ветер, гаэлы подобрались ближе и припали к земле рядом с ней. И выпучив глаза, уставились на скачущее по вершине Каррай Ду странное существо. – Это твой приятель?
Этайн кивнула.
– Что это на него нашло? – прошипел Дунлайнг, вспугнув сидевшую в гнезде у него над головой птицу.
Этайн резким жестом велела ему замолчать; она указала на темное место у основания камня позади Гримнира, которое не освещало даже бившее сверху жуткое сияние. В этом уголке ночи чувствовался намек на глаза – в их взгляде ощущалось жестокое веселье кошки, решившей поиграть с добычей, пока та не упадет без сил.
Чем дольше они смотрели, тем больше рассеивалась тьма; сворачиваясь спиралью, она уплывала прочь, как дым лампы на ветру. Исчезавшая пелена тьмы открыла их взорам мужчину и женщину: она была темноволосой и выглядела опасно; а он, величественный, как короли прошлого, был высок и бледен. Когда он подошел к Гримниру сзади и заговорил, пластины его хауберка засверкали, точно вороньи перья.
– Я посмею, – сказал он голосом, в котором звучал могильный холод.
Гримнир обернулся. Существо с необъяснимым изяществом подняло руку и, раскрыв ладонь, сдуло в землистое лицо Гримнира белый порошок. Он подействовал мгновенно: Гримнир оступился и скорчился от боли, словно высокое существо его подожгло.
И тогда Этайн ринулась вперед. Она видела достаточно. Хотя Бран попытался затащить ее обратно в заросли, она вырвалась и выбежала из-под хоть как-то укрывавших ее тисов. Как там назвала ее Мэйв? Светоч Христа? Что ж, этот свет воссияет, пусть и в защиту безбожника Гримнира. Сердце ее наполнилось верой, положившись на ее силу, Этайн позволила славе Всевышнего говорить за нее:
– Он не твой, эльф! Сними свое заклятье и возвращайся в тень!
Бледный князь Туат полуобернулся и, приподняв брови, остановил на ней взгляд изумрудных глаз. В них блеснуло узнавание.
– А, ты, – сказал он. – Ступай спать, дитя. Это тебя не касается.
Он пренебрежительно махнул на нее рукой – но и от этого Этайн вдруг почувствовала, как тело наливается тяжестью. Она ощущала такую усталость, что едва могла пошевелиться. Ей так хотелось поспать… хоть несколько часиков…
Ты светоч Христа! 
Далекий голос Мэйв отрезвил Этайн. Она встряхнулась и сбросила с себя чары Туат, словно ничтожную горсть песка.
– Пес Сатаны! – она перекрестилась. – Я заклинаю тебя, эльф, заклинаю силой истинного Бога и всех живущих – покинь это место!
Туат с шипением отшатнулся, словно сам звук ее голоса жег его, как вынутые из огня уголья. Он выпрямился и хотел было заговорить, но темноволосая женщина его опередила. Она с присвистом произнесла слово на языке более древнем, чем весь людской род, а затем запела. Ее тихая ритмичная песнь – ее погребальный плач – призывал смерть на голову женщины. Перед глазами Этайн встали высокие меловые скалы у ирландского побережья, зеленые от тины; у обрыва стояла рыжеволосая женщина, ее плащ трепало ветром. Ее глаза покраснели от слез – она оплакивала потерянную любовь, отобранную богами и морем, она взывала о помощи к Морриган. Когда песня достигла кульминации, на плечи Этайн легла вся тяжесть ее горя. Это было ее собственное горе – столь тяжкое, что в этой печали можно было утонуть. По щекам против воли побежали слезы, в поисках утешения Этайн сделала шаг к пропасти Каррай Ду… и остановилась. Тяжесть исчезла.
– Господь пастырь мой, – сказала она черноволосой ведьме. – Милость моя и прибежище моё, заступник мой и избавитель мой – Бог мой, научающий руки мои для битвы, персты мои – для войны! – Этайн наставила меч на мужчину и женщину. – Предупреждаю в последний раз: сын Балегира не ваш! Изыди, эльф, и прихвати свою потаскуху с собой! Оставь мир людей в покое!
Бледное лицо Туат скривилось в гримасе ненависти. Он выступил вперед и положил ладонь на рукоять меча с листообразным лезвием.
– Ах ты нахальная мелкая обезьяна! Хочешь забрать этого жалкого фомора себе? Тогда давай посмотрим, чему научил твои руки Распятый Бог! – Он вынул меч из ножен – звякнул металл. – Сражайся или беги. Все одно.
Этайн не тронулась с места.
Слово Его станет твоим клинком! 
– Отче наш, сущий на небесах! Да святится имя Твое…
Туат внезапно отпрянул назад, пошатнулся; звякнули пластины, послышался треск – в защищенную хауберком грудь вонзилась стрела.
– Да приидет Царствие Твое. Да будет воля Твоя и на земле, как на небе! – прорычал за спиной Этайн Бран из рода И Гаррхонов. Когда прозвучало последнее слово молитвы, сребробородый гаэл уже успел вложить на тетиву и выпустить еще одну стрелу. Она воткнулась едва ли в полудюйме от первой: ивовое древко с широким наконечником с той же силой прошило кольчужные пластины на груди Туат. – Беги к своему другу, девочка! – произнес Бран, доставая из колчана третью стрелу. – А мы покончим с этими жалкими тварями, да, парни?
– О да! И озолотимся вдобавок! – заревел Дунлайнг. – Вон та баба – ценная добыча! Сама дублинская ведьма! Бьюсь об заклад, славный король Бриан набьет нам карманы серебром, если мы принесем ему ее миленькую голову!
Этайн кивнула и со всех ног ринулась налево. Эльф попытался ее остановить, но третья стрела – выпущенная так близко от лица, что оперение чуть не запуталось в серебряных волосах, – заставила его обернуться к Брану.
– Да, иди сюда, черт!
Презрительно скривив губы, Туат бросился к нему, в его глазах, поблескивавших в полутьме зловещим зеленым светом, горела жажда крови. Бран выругался – его четвертая стрела пролетела мимо цели. Старый ирландец оскалился, отбросил лук и, защищаясь, схватился за топор. Меч Туат с мрачным звоном рассек холодный воздух у него над головой.
И Бран из рода И Гаррхонов погиб бы от эльфийского клинка, если бы не его родич Руэ Мор. Хоть он и был больше поэтом, чем воином – причем и то, и другое получалось у него неважно, – этот брюхастый потомок Уа Фейеле тем не менее сумел сдержать могучий удар Туат, приняв его на окованное железом древко копья. Клинок отскочил от него.
Руэ Мор взвизгнул и попятился перед ответным ударом Туата, который иначе отсек бы ему голову.
И Дунлан тоже не стоял на месте, хотя молодого гаэла больше интересовала черноволосая женщина. Он подбирался к ней с недобрым весельем во взгляде. Дублинская ведьма улыбнулась ему в ответ. Она сложила губы, свистнула на странный манер…
…и призвала тьму. Она туманом опустилась с небес на землю, накрыла вершину Каррай Ду плотным покрывалом и сдула блуждающие огоньки с вершины Черного камня. Эта темнота, непроницаемая и ужасающая, показалась Этайн знакомой… как шелест тысячи крыльев.
– Вороны, – выдохнула Этайн. – Над Бадоном!
Что-то  проскользнуло мимо, задев руки и колени, и Этайн пошатнулась, упала на четвереньки. Боком, на ощупь она поползла к месту, где в последний раз видела распростертого на земле Гримнира.
По ту сторону тьмы закричал Дунлайнг, закричал так, словно его свежевали заживо тысячи невидимых ножей. Затем на блестящую от росы траву будто полилась вода. Взревел, как раненый бык, Руэ Мор; он выкрикнул имя сына, вслед за ним послышались ругательства Брана. Совсем близко раздался низкий потусторонний смешок Туат, и мороз пробежал по спине Этайн.
– Гримнир! – позвала она шепотом. Она вцепилась в сакс, словно в талисман.
Свободной рукой она ощупывала камень, с нарастающим отчаянием беспорядочно водила по нему ладонью, пока не почувствовала под пальцами теплую кожу. На короткую, страшную секунду она подумала, что это нога эльфийского князя, что его клинок, будто Дамоклов меч, нависает над ее головой. Потом нащупала подбитую гвоздями сандалию; и хотя она поморщилась от ударивших в нос вони и пота, но все равно начала тормошить Гримнира.
– Вставай, скрелинг  несчастный! – Этайн стукнула его кулаком под ребра; потом замолотила по груди, шлепнула по губам, из-под которых торчали клыки. – Вставай!
Сквозь темную вуаль просочился лунный свет. К Этайн постепенно возвращалось зрение. Широко распахнув глаза, она взглянула вверх и увидела кружащую воронью тучу. В сердце этого вихря мелькнуло что-то белое – подрагивающая фигура из скользкого от крови мяса – Этайн узнала в ней Дунлайнга. Он упал на землю и лежал, сотрясаясь от дрожи. Размахивая копьем над головой, как пытающийся отпугнуть стаю ворон крестьянин, к нему подскочил Руэ Мор. Одна из огромных птиц – черная, как смоль, тварь, прожившая наверняка уже не одно столетие, – спикировала на Руэ Мора и, не обращая внимания на безумные взмахи копья, вырвала брюхастому ирландцу глаза. Руэ Мор закричал и пошатнулся, прижимая руки к кровавым ранам на лице. Вниз нырнули и другие птицы: они клевали его в голову и рвали когтями его цветастую тунику.
Он ринулся прочь от ужасной стаи, и Этайн выкрикнула его имя. Она не замолкала, умоляя остановиться, пока тот не пробежал мимо улыбающейся ведьмы… и не сорвался с головокружительной высоты пика Каррай Ду.
Остался лишь Бран, он пытался нащупать свой упавший лук и горестно смотрел на Этайн. В его взгляде не было ни злобы, ни осуждения, лишь печаль – и она поняла, что он смотрит на нее в надежде увидеть, как она убегает прочь. Он подхватил лук, потянулся за стрелой…
Бледный князь Туат наклонился и поднял треснувший наконечник стрелы на коротком древке. С нечеловеческим изяществом он выпрямился и легким движением кисти метнул его в Брана. Наконечник впился сребробородому гаэлу в правый локоть, широкое лезвие пронзило мышцу и сухожилие. Бран зарычал, он слишком рано спустил тетиву, посылая стрелу в короткий полет.
Эльф перехватил ее в воздухе, перевернул и запустил обратно в лучника, словно дротик, направив полет нашептанным словом. Бран отвернулся, думая, что защитит от колдовства голову и внутренности. Но стрела впилась с такой силой, что вытолкнула воздух из легких. Она прошла низко, прошила мышцы, кости позвоночника и застряла в кишках. Он схватил ртом воздух, пошатнулся на ставших вдруг бесполезными ногах, и тяжело рухнул наземь, извиваясь в попытке дотянуться до оперения торчащей из спины стрелы.
Туат со смехом отвернулся.
Потеряв всякую надежду, Этайн воткнула сакс глубоко в каменистую землю и, повернув, вытащила. К клинку пристали комья сырой земли. Сжав зубы, она приставила острие к бедру Гримнира. Хлынула черная кровь, и в воздухе поплыл сильный запах влажного железа.
– Твои люди умерли на этой земле, – прошептала она, втирая грязь с меча в рану. Она не отводила взгляда от длинного мрачного лица Туат, недобро сверкавшего зелеными глазами. – Она впитала их кровь, в ней гниют их кости. Ветер говорит их голосами. Они приказывают тебе восстать. Восстань и отомсти за них, сын Балегира.
– Что ты ему сказала? – спросил Туат, убрав меч в ножны. Его зеленые глаза поблескивали в лунном свете, и в их глубинах таилось обещание долгой пытки.
Теперь, когда все ее союзники умерли или стояли на пороге смерти, Этайн почувствовала, как слабеет ее воля к борьбе. Она поднялась и попятилась от этих двоих, оставив сакс Гримнира лежать у него поперек живота.
– Что ты ему сказала? Думаешь, эта падаль восстанет и спасет тебя, как твой Распятый Бог?
– Принеси ее в жертву, Нехтан, – сказала дублинская ведьма. – Ночь угасает. Отдай ее Морриган, и Великая королева дарует нам свое благословение.
Но Нехтан словно ее не слышал.
– Не тронь меня, – Этайн схватилась за шершавый Черный камень. Она отважилась быстро взглянуть влево – на осыпавшийся обрыв Каррай Ду. – Тебе не уложить меня на языческий алтарь, ведьма! Я лучше отдамся в руки истинного, живого Бога!
– Наивное дитя, – ответила Кормлада. – Глупо верить в то, что у тебя есть выбор.
Нехтан переступил через лежащего на земле Гримнира. Он навис над Этайн, словно бледная тень самой Смерти.
– И где же твой спаситель, маленькая обезьянка?

Глава 19

– Куда уходят мертвые? 
Гримнир ворошит костер. Его глаза горят так же ярко, как отлетающие с треском во тьму датской ночи угольки. С неба вот-вот сорвется снег. 
– Наши, не их мертвые. 
Старый Гифр, брат его матери, отрывает взгляд от работы – он водит желто-серым точильным камнем по краям широких железных наконечников стрел – и сплевывает; в свете танцующего пламени его лицо выглядит столь же холодным и неподвижным, как черная от сажи костяная маска. 
– Nár! А сам как думаешь? 
– В Хельхейм, – отвечает Гримнир. И тыкает палкой в самое сердце костра. – В величественный зал Эльюднир, ждать, пока протрубит рог, возвещая о Рагнареке и конце времен. 
Гифр хмыкает. Под густыми бровями сверкают расплавленным железом глаза. Он ведет камнем по вороненому наконечнику, выкованному из металла, который упал с неба, когда мир был еще юн. 
– Что ж ты за болван такой, крысеныш… пожалуй, даже идиот, раз считаешь, что нам место в Хельхейме! 
– А где тогда? – спрашивает Гримнир, выпятив с вызовом подбородок. Его остроносое лицо напоминает волчью морду; хоть шрамы на его темной коже под стать воину в расцвете сил, есть что-то в его повадке, что выдает в нем юношу – взмахнув жесткими черными волосами с вплетенными в них редкими костяными амулетами, он вскидывает голову и сердито смотрит на дядю. – Стоишь тут, задрав нос! Сам и скажи, куда отправляются мертвые! 
Гифр поднимает стрелу и с прищуром осматривает древко, косится на своего юного спутника. 
– Не в обоссанный зал Хельхейма, где нет ни костров, ни медовухи. Мы сыновья Волка и Змея! 
– Так куда? – Гримнир презрительно кривит губы. – Пф! Да ты и сам не знаешь, верно? Словно какой-то годи! Бесполезный старый хрыч! 
Гифр откладывает в сторону камень и начисто протирает только что наточенные наконечники масляной тряпкой. А закончив, смотрит на Гримнира поверх костра. Когда он открывает рот, вместо слов звучит мрачная песня: 

Стоят палаты
во тьме великой,
в Настронде, в тени
самого Нидафьолля;
Зловоние схватки
и пламя повсюду:
огонь до небес достает,
алокровый.

Сидят там кауны,
сыны Волка и Змея;
лишенные жизни
в проклятом Мидгарде.
Ломают копья
и ожидают,
когда Гьяллархорн
протрубит к Рагнареку.

– Настронд! – Гримнир продолжает тыкать палкой в самое сердце костра, с треском летят в небо искры. И так же ярко поблескивают его собственные глаза. – Ломают копья и ожидают! 
– Но не ты, – произносит Гифр. Гримнир поднимает на него взгляд. – И не сейчас. 
– Что ты там несешь? 
– Не ты, крысеныш. 
– Почему? 
Гифр берет в руки следующую стрелу; поднимает точильный камень, плюет на него и проводит им по широкому наконечнику. 
– Настронд для бойцов, а не для таких, как ты, тупоголовых болотных скрелингов, которых прикончила щепотка эльфийской магии. Тупой ты как пень. Ты позабыл все, чему я тебя учил? Похоронный плач йотунов, кузнечное мастерство двергар… они реальны, и силы они черпают в древе и камне, крови и кости; чары эльфар? Nár! Их сила в слабых духом. Если ты помрешь в их жалкой западне, то лишь оттого, что недостаточно старался из нее выбраться! 
– Ха! Да что ты можешь знать? Я еще жив, жалкий ты старый мерзавец! 
– Докажи, – откликается Гифр. 
Хотел бы Гримнир поспорить, но бедро взрывается болью, и он лишь разъяренно шипит. На землю падают первые хлопья снега, небо затягивает тьмой – грядет снежная буря. В сердце костра звучит, отдаваясь эхом, новый голос: 
– Твои люди умерли на этой земле. Она впитала их кровь; в ней гниют их кости. Ветер говорит их голосами. Они приказывают тебе восстать. Восстань и отомсти за них, сын Балегира. 
Гримнир очнулся.
Он не вздрогнул от внезапного пробуждения; скорее, просто пришел в себя – его сны рассеялись, и грудь сдавила тяжесть реального мира. Самыми первыми вернулись обоняние и слух. И боль. Мучительная тупая боль расползалась по жилам, суставы и кости болели, словно от изнеможения, на языке чувствовался солоноватый привкус железа. На поджаром животе лежала знакомая тяжесть. Холодная сталь его сакса.
На мгновение Гримнир испугался, что проспал слишком долго и черная кровь успела застыть в жилах. Но нет. Хоть его тело и походило на труп, оно еще не окоченело. Все еще билось сердце, вздымалась грудь, он вдыхал мириады запахов: соленой вони моря и жирной сырой земли; трупной гнили и истлевшего савана; свежей крови и страха, вышибающего пот… и сквозь все это пробивалось еле слышное зловоние его сородичей.
Права была эта несчастная христоверка.  Губы Гримнира дрогнули и расползлись в торжествующей улыбке. Полудан близко.  Но… где? И где он сам? Точно не в жалком домике старой карги. Уже нет. Но и не в Дублине – место казалось ему заброшенным, очень далеким от людских поселений. Сквозь каменные щели свистел ветер, а мошкара…
Нет, не мошкара.  Гримнир приоткрыл глаза. Оказалось, за стрекот сверчков он принимал голоса. Мимо кто-то прошел – какая-то бледная тень, и от ее плавной походки у Гримнира волосы на загривке встали дыбом. В ту же секунду он понял, кто перед ним, – и ворвавшиеся в его сон чары растаяли, обнажая правду: Вестэлфар.  Эти жалкие белокожие! Утащили его, пока он спал.
– И где же твой спаситель, маленькая обезьянка?.
В ответ раздался знакомый голос.
– Я пшеница Божия, – произнесла Этайн, и даже Гримнир вздрогнул от силы ее веры. – Пусть измелют меня зубы зверей! Я иду вслед за Господом, Сыном истинного Бога Иисусом Христом! Желаю умереть во славу Христа!
Вестэлф  зашипел от злости.
– Хватай ее, Нехтан! – послышался третий голос – голос женщины. – Темная королева требует жертвы!
– Помолчи, дочь Мурхады, – ответил этот Нехтан. – Я порабощу ее так же, как и его!
Гримнир понял, что мерзкий белокожий хотел грязной магией привязать его к себе, поддерживать в нем жизнь даже после того, как черная кровь, поддавшись праздности, застынет и он уступит смерти. Сама мысль об этом привела его в неописуемую ярость, в венах забурлила от бешенства кровь.
Голос Этайн был подобен щелчку хлыста.
– Мой единственный повелитель – Иисус Христос!
– Нет, маленькая обезьянка. Скоро и ты, и он станете звать повелителем меня! Ты молила дать тебе оружие, Кормлада? Я окажу тебе услугу… эти двое породят для тебя целое войско! Только представь десятки пустых безвольных сосудов, которые ты наполнишь своей темной волей! Мы…
Гримнир не дал ему договорить. Презрительно фыркнув – скорее на пытавшуюся сковать его боль, чем на своего врага, – Гримнир сжал пальцами рукоять сакса и перекатился, встал на колено и перенес вес на носки, готовясь к бою.
– Нехтан! – закричала женщина по имени Кормлада. Не успел ее вопль прорезать ночное небо, как Гримнир накинулся на врага. Стремительный удар пришелся по ногам. Хотя Нехтан и обернулся, потянулся к рукояти меча, клинок Гримнира впился в не защищенную хауберком плоть, вошел на три пальца ему под правое колено. Под наточенным, выкованным в старые времена острием одинаково легко разошлись ткань, мышцы и сухожилия.
Нехтан разразился проклятиями и повалился на бок. Он инстинктивно вцепился правой рукой в раненую ногу. Лишь когда она подвернулась, и бледный князь Туат припал на колено, он понял свою ошибку: его ножны перекрутились, и рукоять меча оказалась с другой стороны. Он попытался дотянуться до нее левой рукой, но Гримнир следующим своим ударом рассек его руку от запястья до указательного пальца. Нехтан зарычал и, не веря своим изумрудным глазам, поднял злой взгляд на заклятого врага.
– Повелитель,  говоришь? – прошипел Гримнир. Оглядевшись по сторонам, он нагнулся и подхватил старую метлу из дома слепой старухи. Одним косым ударом сакса он снес прутья с черенка и остался с заостренным дубовым черенком с руку длиной. – Великий князь вестэлфар! Пф!  Белокожие крысы! Вы бледные ничтожества, только и можете, что делать вид, будто все еще что-то значите для этого мира!
– Мы победители! – выплюнул Нехтан. Сквозь его пальцы потекла бледная кровь, его чары становились слабее с каждым ударом сердца. – Это мы  извели твой род при Маг Туиред! Это мы  оросили холмы кровью твоего жалкого народа! Мы  убили Балора, этого грязного одноглазого бродягу, которого ты зовешь королем, мы  отрубили его трижды проклятую голову и выкинули ее в море! А чт-то… что сделали твои проклят-тые сородичи?
– Что сделали мы? – прошипел Гримнир так, что от страха кровь стыла в жилах. – Мы, мелкий тупица, заставили вас дрожать от ужаса.
Со всей силой могучих плеч, со всей дикой яростью своего народа Гримнир воткнул дубовое древко Нехтану в горло. А затем набрал полный рот слюны и, плюнув умирающему эльфу в лицо, отшвырнул того от себя подбитой гвоздями сандалией.
Он на секунду застыл над телом мертвого врага, словно грозный волк; из-под темных бровей сверкали раскаленными угольями красные глаза. Он провел рукой по спутанным волосам, по костяным амулетам и серебряным бусинам.
– Подкидыш, – позвал он Этайн, все еще державшую руку на Черном камне, та кивнула в ответ. Взгляд тлеющих во тьме глаз обратился к Кормладе, Гримнир направил на нее острие меча. – А ты кто такая? Воняешь, как одна из шлюх Полудана, – он покосился на Этайн. – Ублюдок моего братца унаследовал от него поганый вкус на баб.
– Она ведьма, – ответила Этайн.
Гримнир приподнял бровь.
– Да ну? Правда ведьма? Что ж, тогда мы немного позабавимся, прежде чем вернуть эту потрепанную холуйку моему жалкому родичу! – он перехватил сакс плашмя и отер его о предплечье, оставив на нем след бледной крови. – Скажи-ка, ведьма: ты сможешь согреть постель Бьярки, если лишишься рук или языка?
– Круах! – завопила дублинская ведьма.
Гримнир услышал странный свист, он встал в боевую стойку, готовый убить любого человека или зверя, который покажется из темноты. Вслед за свистом раздался шорох сотен крыльев. Гримнир напрягся и сузил глаза, прикинул расстояние до места, где стояла ведьма, подумывая попросту отсечь ей голову с плеч.
– Круах! 
– Bah!  Ну зови своих дружков! – он шагнул к ней.
– Гримнир! Подожди! – воскликнула Этайн.
И тут к пику Каррай Ду хлынули вороны – плотный темный вихрь ударил по Гримниру, тот пошатнулся, прикрыл рукой глаза, спасая их от кривых когтей. Они царапали его мозолистую шкуру, оглушали его своим криком; Гримнир с рыком бросился вперед и принялся рубить саксом крылья, клювы и лапы, чувствуя, как брызжет на пальцы кровь.
А потом все вдруг стихло. Гримнир опустил руку и выпрямился.
Нехтан, ведьма – оба исчезли, сбежали с проклятой стаей воронов.
Колдовство ведьмы спасло ей жизнь и отняло у Гримнира последний шанс потешиться над вестэлфар . Она выкрала тело Нехтана, пока он не успел его осквернить. Пока не успел отомстить за оскверненное тело отца. От ярости вскипела в жилах кровь.
– Беги! – завопил он. – Прячься за грязными стенами! Скажи этому клятвопреступнику, что грядет расправа! Кровь за кровь! Услышь меня, Злокозненный, Отец Локи! Взгляни на меня, Имир, господин великанов и повелитель морозов! Услышьте меня! Кровь за кровь! – крикнул он в затянутое облаками небо, светлевшее в предрассветных сумерках, и издал оглушительный вой, похожий на вой волка на охоте – глухой и беспощадный.
Он полетел над склонам гор, по расщелинам и низинам, к частоколу укрепленного валом Дублина. От этих звуков застыла в жилах кровь данов и норманнов, стоявших в последнем ночном дозоре на бастионной крепости; в ужасе подняли они головы к укрытым лесами горам, зашептали молитвы, схватились за шейные амулеты-молоты. Самые старые содрогнулись и зажмурились, ибо узнали этот вой. Еще детьми слышали они его на морозном севере.
Вой Фенрира, бога волков, предрекал, что скоро уже спадут цепи, не дававшие чудовищу прохода в мир живых.

Глава 20

Когда вороний вихрь рассеялся в знакомых покоях на самом верху башни Кварана, Кормлада все еще крепко прижимала Нехтана к себе. Круах вернулся на свое привычное место, на окно, сквозь створки которого сочились лучи рассветного солнца. Нахохленный ворон пустым, ничего не выражающим птичьим взглядом смотрел, как, ослабев, падает на оба колена Нехтан. Туат стонал и хрипел, из приоткрытого рта текли струйки крови.
При свете солнца стала заметна тяжесть его ран. Кол поразил его в верхнюю часть груди, войдя прямо в основание шеи над грудиной. Человек уже успел бы околеть, но Туат были сделаны из прочного теста. Кормлада хотела ему помочь. Хотела как-то облегчить его страдания – но Нехтан покачал головой.
– Ост-тавь… м-меня.
– Тебя… тебя излечат твои чары?
Нехтан улыбнулся, но улыбка больше походила на жуткую посмертную маску.
– Н-не от… такого. Б-больше… нет. Лишь… лишь целитель… если сумеешь п-привести с того света…
Кормлада попыталась остановить кровь; она беспомощно смотрела, как рассеиваются чары Туат, как его анима  вытекает из тела, оставляя ему лишь крохи жизни. Тускнел в изумрудных глазах огонь, точеный череп обтянула кожа, делая его похожим на давно истлевший труп.
– Но можно же что-то…
– Ворон к ворону летит,  – пропел кто-то у нее за спиной, – Ворон ворону кричит.  Ну разве это не трогательно, – выступил из темного прохода Бьярки. Он поглаживал свою длинную бороду и кривил губы в злорадной усмешке. – Сам чуть не плачу!
– Милорд, пошли слугу за лекарем!
– За лекарем? – повторил он, присев рядом с Нехтаном. Бьярки осмотрел черенок метлы, место ранения, кровь и покачал головой. – На всем белом свете нет лекаря, который исцелил бы этого беднягу. Вижу, и вы не сошлись с несчастным нюхачом, который преследует меня по пятам.
– Прошу, – взмолилась Кормлада, схватив Бьярки за расшитый подол туники. – Разве ты не можешь его спасти? Твое искусство…
Бьярки развернулся и ударил ее по лицу покрытым шрамами кулаком. Оглушенная Кормлада упала на спину, из разбитой губы потекла по подбородку кровь.
– Молчать, вероломная карга! – он обернулся к Нехтану. – Надо было тебе ко мне идти, эльф. О чем ты вообще думал? Что справишься с ним в одиночку? – Бьярки фыркнул. Потом наклонился ближе и тихо произнес: – Славные дни твоего народа давно позади. Остались лишь пыль и воспоминания. С таким, как он , под силу тягаться только другому кауну .
Глаза Нехтана вновь загорелись вызовом. Несмотря на полный рот крови, он усмехнулся.
– Т-тогда зачем… зач-чем бы мне… идт-ти к тебе?
Бьярки взялся за черенок и провернул его в ране. Нехтан напрягся, но не закричал.
– Где он?
– С-скоро… он т-тебя… найд-дет. С-скоро…
Хрипло закричал на насесте Круах:

В залы, где прячется
выродок Гренделя,
в Блэкпул за вергельдом.

Бьярки поднял пылающий черной ненавистью взгляд на огромного ворона, затем вновь посмотрел на Нехтана. Кровавая ухмылка Туат стала только шире.
– К-кровь… Полудана п-пролить… жаждет в битве.
Бьярки медленно поднялся и шумно выдохнул, раздув ноздри.
– Где он?
– С-скоро…
Бьярки презрительно оскалился. Ухватившись обеими руками за дубовый черенок и упершись подбитым гвоздями сапогом Нехтану в бедро, начал пядь за пядью вытаскивать окровавленное древко из его груди. Нехтан издал булькающий вопль и повалился ничком. Жизнь покинула его прежде, чем он коснулся лбом пола.
– Теперь ты, – Бьярки повернулся к Кормладе. Дублинская ведьма с трудом села. Перед глазами все еще двоилось от жестокого удара. Он оттолкнул ее кровавым черенком метлы. – Строишь козни у меня за спиной? Я не смог его найти, а ты смогла. Как?
– Не я, – она кивнула на труп Нехтана.
– Где он?
Кормлада утерла разбитую губу; ее полный ненависти взгляд встретился с яростным взглядом Полудана.
– Каррай Ду, – ответила она. – Нехтан загнал его к Камню Бруль.
Бьярки ткнул в нее дубовым древком. Готовая к новому удару, Кормлада увернулась, но Бьярки, вместо того чтобы бить, опять протянул его вниз. Она ухватилась за черенок и не без помощи Полудана поднялась. Голова плыла, в ушах все еще звенело от удара.
– Скажи мне, моя маленькая нюхачка, вы ранили его?
Кормлада покачала головой.
Бьярки зарычал. Отвернулся, начал метаться по комнате, стуча на каждом ходу кончиком черенка по каменным плитам.
– Ну конечно. Откуда мне такая удача. Почему сейчас? Почему он решил вмешаться теперь?
– Оно… Он жаждет мести.
– Разумеется, – походив еще немного, Бьярки приблизился к ней; он вскинул сломанное древко и указал им на окно. – Нюхач жаждет мести, – он ткнул на тело Нехтана. – А этот чего… жаждал? Хотел покончить с давней кровной враждой? – кончик древка наконец уперся в нее. – И как там оказалась ты? Чего жаждала ты? Возможно, смерти Бьярки Полудана?
Кормлада почувствовала, как уходит из-под ног земля. У нее перехватило дыхание. Одно неверное слово, нотка неискренности в голосе – и самодельное копье, оборвавшее жизнь Нехтана, решит и ее судьбу. За один миг, показавшийся вечностью, она перебрала в голове все мыслимые ответы.
– Как ты там оказалась? – повторил Бьярки.
– Не по своей воле, – твердо ответила она наконец. Кормлада перевела взгляд с кривого кончика черенка метлы, на котором поблескивала кровь Туат, на лицо Бьярки, посмотрела в его змеиные глаза. – Он меня призвал.
– Зачем?
Она придумала ответ на ходу; это была неприкрытая ложь, но, как любой хороший обман, она звучала просто – и, по расчету Кормлады, была Полудану понятнее, чем Нехтану. Она блестяще выбрала тон: он так и дышал презрением женщины к делам мужчин.
– Хотел похвастаться.
И Бьярки Полудан медленно опустил древко. Со смешком отбросил его на постель, не обращая внимания на размазавшуюся по покрывалу кровь. Отер руки о парчовый гобелен в попытке еще больше ее унизить.
– Драугр хочет, чтобы я выжидал, – сказал он. – Сидел и покорно ждал, пока эта ищейка не подкрадется к моей двери и сама в нее не постучит.
Почувствовав вдруг непреодолимую усталость, Кормлада обмякла.
– Если дело в мести, то, может быть, идея неплоха. Вы встретитесь…
– На его условиях! – спина Бьярки окаменела; когда он развернулся, его прищуренные глаза горели холодным огнем. – Эта вонючая крыса диктует мне правила игры с самого начала! Довольно я плясал под его дудку!
– И что же ты будешь делать, милорд?
Кормлада по-новому взглянула на Полудана; в его лице ей виделись те же черты, те же линии и пропорции, что и у встреченного ею на вершине Каррай Ду фомора . Но было в Бьярки и что-то… человеческое . Она поняла, что, несмотря на все свои амбиции, колдовство и гордыню, на всю демонстрацию силы, Бьярки Полудану никогда не стать тем кольцедарителем, которым он себя мнит. Он был изгоем, и собственные сородичи ненавидели его не меньше людей, которых он собрал вокруг себя.
– Не я, – вдруг ответил он. – Ты. Ты меня предашь. Ты пойдешь к нему , договоришься с ним  и завоюешь его клятое доверие. А потом тайными путями поведешь его сюда, в самое сердце Дублина – скажи, что знаешь надежный способ воткнуть мне в спину кинжал. Завлеки жалкого нюхача сюда, а я уж расставлю на него силки!
– Эта тварь мне никогда не поверит, – ответила Кормлада.
– Так заставь!
– Милорд, я…
Бьярки оказался рядом в два широких шага; на ее горле сомкнулись длинные пальцы с черными ногтями, и лицо Полудана оказалось всего в нескольких дюймах от ее лица. Из его пасти разило вином и старым мясом.
– Заставь, или – Одином клянусь! – отправишься в залы Хель вслед за своим обожаемым Нехтаном!
Кормлада попыталась вырваться из его хватки, но Полудан не шелохнулся. Его большой палец лег ей на гортань, перекрывая воздух. Он смотрел, как приливает к ее лицу кровь; она боролась, и это разжигало в его покрасневших глазах искру низкой слепой похоти. Пока она старалась вздохнуть, левая ладонь Бьярки скользнула ей между ног, коснулась ее естества сквозь ткань ночной рубахи. Кормлада попробовала пнуть его, одной рукой оцарапала ему лицо, не оставляя безуспешных попыток другой рукой разжать железную хватку у себя на горле. Бьярки улыбнулся шире. Он подтащил ее к постели и швырнул спиной на перемазанное кровью Туат покрывало.
У них над головами раздался зловещий смех. Это был Круах – и он до мельчайших подробностей повторил интонации Гримнира:
– Ублюдок моего братца унаследовал от него поганый вкус на баб.
Бьярки застыл, как по щелчку хлыста. Он отпихнул Кормладу на постель и резко развернулся лицом к огромной птице. Дублинская ведьма закашлялась и прожгла взглядом горбатую спину Бьярки.
– Что ты сказал? – зарычал тот. – Что ты сказал, жалкая ты курица?
Кормлада дотянулась до черенка метлы. В мыслях она уже видела, как берется за дубовое древко, переворачивает его и протыкает пах Бьярки до тех пор, пока тот не издаст предсмертный вопль. Она уже видела, как быстро и проворно убивает Бьярки, пока он не успел ее изнасиловать. Но Дублинской ведьме хватало не только воображения, но и ума – драться она не умела, зато могла отомстить с поистине змеиным коварством. Полудан заплатит, она еще на это посмотрит. Уж я об этом позабочусь!  Она снова закашлялась и потерла саднящее горло.
Круах опять засмеялся, точь-в-точь как фомор , его тусклые черные глаза горели необъяснимой ненавистью.
– Ублюдок моего братца… поганый. 
Бьярки сплюнул.
– Только попадись мне, я откручу твою жалкую башку!
Но стоило ему повернуться к Кормладе, как вдали затрубил медный рог. И еще раз. Звук шел от прибрежных укреплений, его сопровождал неясный гул ликования. Они оба прекрасно знали, что это значит: прибыли драккары. Бродир, этот морской разбойник из Мэнса, и оркнейский ярл  Сигурд под вороньим знаменем со своими людьми. Черные корабли под полосатыми парусами медленно заполняли Дублинскую гавань – тысячи созванных воронами на войну разбойников и сынов морских князей с жаждущими крови гаэлов секирами. Это их приветствовал рог.
Ноздри Бьярки Полудана раздулись от аромата победы, и он издал победный вопль.
– Теперь Эриу между молотом и наковальней! – он с вожделением покосился на Кормладу. – Продолжим, когда приведешь ко мне этого нюхача, – Бьярки перекатился и выскочил из комнаты. Кормлада услышала крик на лестнице: он кричал своим рабам найти ему Ситрика и Маэл Морду.
Кормлада с усилием села прямо, дрожащими руками пригладила растрепавшиеся волосы, одернула ночную рубаху. Круах слетел вниз и уселся на спинке кровати около нее. Исполинская птица нежно, почти с любовью провела угольно-черным клювом по ее щеке. Глаза Круаха светились заботой. Кормлада в ответ благодарно погладила перья на его груди.
– Между молотом и наковальней, – прошептала она. – Так куется сталь. Найди его, любовь моя. Найди чудовище, которое убило нашего родича.
Круах внимательно смерил ее взглядом немигающих глаз, кивнул, склонив голову набок, и вылетел из окна.

Глава 21

Гримнир, такой же неподвижный, как и Черный камень, сидел на краю пика Каррай Ду и вглядывался в долину реки Лиффи. Он смотрел, как в воды Дублинской гавани входят десятки драккаров, слышал звуки медных рогов и приветственные крики людей. А за деревьями далеко на западе приближалась к Дублинской долине желтоватая дымка – грозовые облака пыли от тысяч солдатских сапог.
Когда подошедшая Этайн протянула ему его пожитки, Гримнир только рыкнул. И, кажется, не обратил никакого внимания на ее рассказ о том, что произошло после той ночи в домике слепой Мэйв. Не предложил вернуть оставшихся в лагере ирландцев пони или позаботиться о теле бедного Дунлайнга; он бы легко отыскал тело Руэ Мора, но не предложил и этого, а когда раненый Бран позвал на помощь и попросил воды, Гримнир не пошевелил и пальцем.
Все это сделала Этайн. Хоть она и изнемогала от жестокой усталости, она все равно устроила удобнее Брана, воздвигла над телом бедного Дунлайнга пирамиду камней, привела пони и безуспешно попыталась отыскать тело Руэ Мора. Вернувшись, она набрала воды из тоненького ручейка в тисовой чаще, разожгла небольшой костер и сварила похлебку из оленины и капусты. И все это время Гримнир сидел на корточках, обхватив длинными руками колени, и не сводил глаз с долины внизу.
Изнуренная и растрепанная, Этайн поднесла ему миску с рагу и небрежно поставила ее у его ног. Гримнир покосился на ее стряпню и презрительно фыркнул.
– Принеси мне мяса, подкидыш. Красного и сырого. А не эту бурду.
– Пошел ты, – ответила она. И хотела было развернуться, но передумала. – Хотя знаешь, что? Ты у меня в долгу! Ты все треплешься о вергельде, о клятвах, но что насчет долга жизни, а? Я могла оставить тебя эльфам, но не оставила! Я пришла за тобой! И это твоя благодарность? Что за дрянь!
Гримнир сплюнул.
– Ага! Вот и оно! Ну и какова твоя цена? Пригоршня золота? Голова врага? Фунт плоти? Что ты хочешь за мою жизнь, жалкая христоверка?
Но Этайн слишком устала, чтобы ссориться. И она понимала, что это все равно бестолку. Она скорее устыдит грозу за раскаты грома, чем изменит мнение скрелинга . Придя за ним, она, скорее, вернула свой собственный долг: что бы ни двигало Гримниром, он нашел ее в Бадоне, вырвал из лап Хротмунда и шесть дней нес ее на руках, хотя легко мог оставить на смерть. Теперь ее совесть была полностью чиста.
– Ни ломаного гроша, – тихо ответила Этайн. И, покачав головой, отвернулась.
Гримнир стиснул зубы. На его лице заходили желваки, будто он пытался прожевать какое-то мерзкое на вкус словцо. Наконец он все же его выплюнул:
– Погоди.
Он подвинул миску и жестом предложил ей сесть.
Этайн вздохнула. И даже не сдвинулась с места.
– У меня нет сил с тобой спорить.
– Nár , – проворчал он, кривясь, как от боли. – Не спорить. Садись.
И Этайн, не забывая об осыпающемся крае пика, присела рядом. Гримнир выудил из варева шмат оленины и протянул миску Этайн. Та покосилась на него, как на безумного, но пожала плечами и достала кусок и себе. Ели в странной неуютной тишине. Наконец Гримнир сплюнул пожеванный хрящ и утер рот тыльной стороной руки. Он покосился на Этайн.
– Старый Гифр рассказал мне все о клятвах и долге, – сказал он. – Никогда не клянись попусту, никогда не забывай своих долгов. Тут уж старый мерзавец не ошибался! – Гримнир рассмеялся, хрипло и мрачно. – Должников у несчастного пройдохи было даже больше, чем собственных долгов. А я никогда не любил просить, ничего: ни еду, ни кров, ни помощь в драке. Но… – он недовольно скривил губы, – но ты и правда вытащила мою задницу из передряги. И я твой должник. Так что я выплачу этот долг, как велит мне клятва, – Гримнир потянулся к саксу, но Этайн перехватила его руку.
– Давай считать, что мы в расчете?
– В расчете?
Этайн кивнула.
– За Бадон.
Гримнир задумчиво цокнул языком и медленно кивнул.
– Значит, в расчете, – он с хитрецой покосился на Этайн. – Хотя…
– Что?
– Если уж ты так стоишь за правду, то ты все еще должна мне – я спас твою жалкую шкуру на Пути Ясеня, – Гримнир злобно оскалился.
Этайн посуровела.
– Что ж, если вдаваться в детали… то ты все еще должен мне вергельд за моего погибшего друга Ньяла.
Гримнир с громким звуком прикрыл рот, нахмурил брови. И отвернулся, бормоча себе под нос, что, может быть, они все-таки и правда в расчете. Этайн фыркнула и громко рассмеялась.
– Господь всемогущий! У тебя такой вид, будто ты съел кусок дерьма! Старого и вонючего! – воскликнула она. И добавила: – Можно я кое в чем тебе признаюсь? Когда мы ушли из той пещеры в Зеландии, Ньял был еще жив.
Гримнир покосился на нее.
– Дан Христа-то? Nár!  Я сам его душил! И знаю, что выдавил из него всю жизнь до последней капли!
– Нет, – потрясла головой Этайн. – Ты его покалечил, но когда мы уходили, он и не думал умирать.
Гримнир ругнулся и сплюнул под ноги, но Этайн уловила в его голосе и нотку восхищения.
– Жалкие богомольцы! Даже честно помереть не можете! – и он замолк.
Солнце достигло зенита и начало клониться к затянутому облаками западу; тени под Каррай Ду стали длиннее, а текшая под горой река превратилась в огненную ленту.
– Он знает, что я здесь, – прервал затянувшееся молчание Гримнир. – Ублюдок знает, что я могу одним ударом в его черное сердце стребовать с него долг, который тянется за ним уже пятьсот лет. Вот и спрятался за клятыми стенами – и приманил на свою вонь побольше мух в надежде, что они спасут его от расплаты, – Гримнир кивнул на запад, туда, где взмывал вверх столб дыма от еще одного идущего к городу войска. – Но эти-то свиньи откуда взялись? Еще одни ничтожные союзники Полудана? Вышли потешить себя и сжечь пару деревень?
Этайн вдруг поняла, что Гримнир не знает о разладе в Эриу. С тех пор как они покинули Уэссекс, и уж тем более после того, как причалили к здешним берегам, у нее не нашлось времени ему об этом рассказать.
– Нет. Это войско верховного короля Эриу, Бриана мак Кеннетига. Он идет к Дублину, чтобы подавить восстание, которое поднял брат ведьмы, король Маэл Морда Лейнстерский. Полудан его союзник – кажется, он и стоит за всем этим – и, по словам Оспака, «предлагает добычу, рабов и земли любому ярлу  и держателю колец от этих земель до Хельхайма, который ответит на призыв к оружию». Готова поклясться, что на тех кораблях и грабители с Мэнса, и разбойники с Оркнейских островов.
Гримнир с живым интересом вновь обвел взглядом лежащие перед ними земли.
– Прямо как в Растаркалве, – сказал он больше самому себе. – Тогда Бьярки подбил сыновей Кровавой Секиры восстать против этого полудурка короля Хокона.
– Зачем?
Гримнир неторопливо поднялся на ноги, размял мышцы, хрустя и треща суставами.
– Главным образом, из-за славы. Хотел прослыть среди норманнов могущественным годи,  вот и распустил слухи о пророчествах и знамениях, чтобы обернуть дело в свою пользу. И что на кону теперь?
– Наверное, трон, – ответила Этайн. Она тоже встала.
– Может быть. Надо подобраться ближе, – взгляд Гримнира остановился на воинстве вдали. – Что ты знаешь об этом их верховном короле?
Этайн пожала плечами.
– Немного. Я слышала, он уже стар. Хороший король и благочестивый слуга Господа. Ярл Оспак знал о нем достаточно, чтобы оставить Мэн и поплыть ему на помощь, даже против собственного брата пошел.
– А этот, – Гримнир ткнул большим пальцем себе за плечо: ниже по склону стоял в тисовой чаще их незатейливый лагерь, где отдыхал под навесом из веток и покрывал Бран из рода И Гаррхонов. Этайн слышала, как он стонет от боли в бреду. – Он один из людей верховного короля?
– Он и его товарищи хотели присоединиться к Бриану.
Бусины в волосах Гримнира тихо постукивали друг о друга – натянув и зашнуровав жилет, он начал наклонять спину, гнуться в стороны и играть плечами, чтобы размять затвердевшую кожу. Затем надел рубаху из покрывшихся ржавчиной кольчужных колец и подвязал пояс с ножнами сакса. Скатанный плащ из волчьей шкуры остался висеть на сумке.
– Проводи этого ублюдка обратно в лагерь, – сказал Гримнир. – Я сооружу носилки, возьмешь одного из этих захудалых пони.
Этайн покачала головой.
– Он умрет. Эта стрела…
– Он и здесь умрет, но если испустит дух среди гаэлов, у тебя хотя бы будет шанс получить расположение старого короля, – Гримнир кинул ей свою сумку. – Бери и двигай, подкидыш.
– Не понимаю, чего ты от меня хочешь.
Гримнир нагнулся к ней – и тут она вспомнила. Вспомнила то, о чем это соседство заставило ее забыть: перед ней стояло создание, пережившее десять сотен лет битв, – двадцать людских жизней, слепленные в ужасное чудовище, которое большинство людей убило бы, только выдайся им такая возможность. И у нее с этим чудовищем было общее дело.
– Мы с тобой стоим на пороге гибели, подкидыш. Два изнуренных волка, два одиноких бродяги. Но у нас есть шанс это изменить. Поэтому я хочу, чтобы ты была самой собой. Будь хорошей богомолицей, излучай свет доброты человеческой. Мне надо, чтобы ты рассказала тем гаэлам внизу красивую сказку. Рассказала громко – любому, кто станет слушать.
– И если получится, – закончила за ним Этайн, – то, может, к волкам присоединится кто-то еще.

Глава 22

Когда день угас, Гримнир крадучись спустился с пика Каррай Ду. Его путь пролегал по заросшим сосной и тисами горным склонам, по тропам дублинских дровосеков и пустым лагерям, в которых когда-то меняли и торговали лучшее дерево на кили, доски, мачты и весла корабельные плотники данов. Лес сменился невспаханным полем, тропы дровосеков превратились в дороги, по которым легко проскачет конь или проедет повозка. Гримнир ускорился, остановившись лишь раз, чтобы осмотреть заросшие сорной травой стены сгоревшей усадьбы.
– Старая работа, – пробормотал он.
Этайн он услал в другую сторону, по более пологому склону – эта дорога выведет ее и проклятого ирландца прямо в тылы приближающегося к городу войска.
– Авангарду не попадайся, – учил он ее, сломав четыре тисовые ветки и связывая из них некое подобие носилок – Впереди идут молодые… им не терпится пролить кровь, прославиться. Высматривай плетущийся сзади сброд, ищи ваших клятых священников. Судя по виду, этого скоро отпевать. 
– Его зовут Бран, – твердо произнесла она. – Бран из рода И Гаррхонов. 
– Мне насрать, как его зовут, главное, чтобы ты рассказала им красивую сказку – и рассказала громко. Ты же хочешь, чтобы она дошла до их клятого короля. 
– Почему так важно, чтобы об этом услышал король Бриан? 
Гримнир отставил носилки, которые пытался привязать к одному из пони, прижавшему в ужасе уши к голове.
– Это важно. Если со мной что случится, помощь короля тебе не помешает, подкидыш.
Гримнир усмехнулся. Кто бы его видел! Поучал ее, словно какая-то толстомясая мамаша. Не хватало еще руки заламывать, трясясь, чтобы с ней ничего не случилось. Пф!  Да плевать на нее. Его волновал только вергельд – расплата за пролитую кровь, которую он медленно и мучительно стребует у спрятавшегося в нору ублюдка Бьярки. Когда его кости рассечет клинок, со всеми клятвами и союзами будет покончено.
Поля сменились прибрежными лугами, с сочной высокой травой и фруктовыми садами; после дождей полноводная река разделилась на два рукава: узкий – медленный и черный, и широкий – быстрый и зависящий от приливов. Там, где они соединялись, лежало глубокое черное озеро, открывавшее путь к морю, а над ним, на мысе, возвышались крепостные стены Дублина.
Гримнир пробрался через яблоневую рощицу в цвету и укрылся в не слишком надежной тени лежащей в руинах каменной церкви. Осмотрев оттуда городские укрепления, он счел их серьезным препятствием. Возведенные из камня, земли и древесины стены выглядели прочнее бадонских, за ними следили, а кроме того, было кому следить и с них. Черное озеро служило городской гаванью, и даже от церкви Гримнир видел в ней множество вытащенных на берег кораблей – их носы украшали фигуры драконов, по бокам были развешаны щиты; по берегу вдоль гавани тянулась еще одна стена частокола. Наскоро сосчитав мачты и прибавив к ним те, что покачивались сейчас над кристально-голубыми водами гавани, Гримнир получил примерно шестьдесят кораблей – две с лишним тысячи воинов.
Гримнир громко сплюнул, потер подбородок тыльной стороной ладони.
– А ублюдок хорошо устроился – как червяк в заду у мертвеца.
Он без опаски выбрался из укрытия и вернулся через яблоневую рощу на дорогу, идущую мимо Дублина. Подошел к заросшим берегам вялой речушки, черной от ила и торфа; несмотря на ее глубину, Гримниру удалось перейти ее вброд, хватаясь за висящие низко над водой ветки и упавший ствол. С пригорка на дальнем берегу было отлично видно обращенные к берегу ворота Дублина.
Как и стены, ворота выстроили на славу: окованное железом дерево, по бокам земляные укрепления с частоколом по верху. Они стояли открытыми, пропуская в город толпы беженцев с окрестных земель – крестьян-норманнов, вспугнутых с места приближением гаэлов. Длиннолицые мужчины брели вслед за волами, тянувшими повозки с их жалкими пожитками, женами и их скулящим отродьем, щенками, от крика которых Гримнир раздраженно стискивал зубы.
Он прикинул, получится ли проскользнуть в город вместе с беженцами. Проберусь внутрь, как какой-то тихий воришка… и что потом? Прирезать Бьярки ночью в его же постели? Или драться в открытую и надеяться, что его дружки не подоспеют раньше и не скормят меня воронам?  Нет, как бы ни были крепки и надежны дублинские укрепления, Гримнир знал, что отыщет в них лазейку. Его волновало, как подкрасться к этой змее Бьярки незаметно – и, что еще труднее, убраться восвояси живым и невредимым, когда все будет кончено.
Добрую половину часа Гримнир сидел на корточках в высокой траве и смотрел на ворота. Ублюдок знает, что я близко, думал он. Конечно, знает. Даже если он не слышал воя ночных ведьм, когда я впервые ступил на этот клятый остров, ему рассказала его шлюха. Он знает… но не сбежит. Не в этот раз. Слишком много труда вложил мелкий тупица в эту затею – по его приказу маршируют войска, короли кланяются ему и пляшут под его дудку, даже клятые боги смотрят в его сторону. Ну и? Как мне к нему подобраться?.. Гримнир вдруг трижды быстро постучал себя ладонью по голове. Nár! Тупой ты мерзавец! Этого он и добивается! Чтобы я прорвался за эти проклятые стены! А там, куда бы я ни сунулся, меня прирежут его свиньи, лопни его желтая печенка! 
Гримнир внезапно прищурился: его раздутые ноздри учуяли резкий запах дыма, который тут же перебила жуткая вонь горящей плоти. Он лучше других знал, о чем говорит этот запах. Приставив ко лбу грязную руку, Гримнир посмотрел на запад. За низкими холмами поднимались в небо два дымных столба; на башне неподалеку затрубили в рог, с треском и скрежетом начали медленно закрываться дублинские ворота. Оставшиеся на дороге беженцы подняли шум: они кричали, сыпали проклятиями и пытались протиснуться внутрь.
Воспользовавшись этой суматохой, Гримнир перебежал к новому укрытию, под кромку холма; трава здесь росла гуще, но вид на изрезанную колеями дорогу все равно открывался хороший. У него на глазах норманнские беженцы ссаживали жен и детей с медлительных быков и понукали их бежать. Старшие дети подхватывали на руки заходившихся от ужаса рыданиями младших, люди у ворот умоляли отставших поспешить, чтобы успеть попасть внутрь. Это удалось лишь горстке людей – прежде чем окованный железом засов на воротах опустился на свое место, с холодным безразличием вынося остальным смертный приговор. Оставшиеся на дороге заметались по ней зайцами. Отойдя от дублинских ворот на четверть мили, мужчины развернулись кругом и встали плечом к плечу со своими мрачными женами, ощетинились топорами и копьями. Вдали показался стремительно приближающийся ирландский авангард.
Всадники, огромное множество всадников – полудикие воющие гаэлы верхом на лохматых пони с копьями и маленькими круглыми щитами, послушные командам не больше, чем свора диких псов; ни один не подумал надеть шлем или хауберк. Все вместе они обрушились на неровный строй беженцев. И хотя этих мужчин и женщин ждала верная смерть, они все равно постояли за себя достойно. Их копья пронзили нескольких пони, а топоры напоили твердую землю славной ирландской кровью. Но долго они не продержались. Гримнир предостерегающе зашипел, когда всадники развернулись и зашли северянам со спины. Половина из них обернулись лицом к новой угрозе и за это получили копье в спину.
В мгновение ока неравный бой превратился в резню. Гримнир увидел, как смертельно раненный рыжебородый дан полоснул ножом по горлу стоявшую рядом с ним женщину; они оба, муж и жена, сползли на землю, и ураган ирландцев пронесся над ними. Всадники скакали меж повозок, насаживали на копья уносящих ноги беженцев, вылавливали детей, стараясь размозжить им головы, и тащили за собой найденных женщин, срывая с них одежду. Бойню сменило насилие.
Гримнир ожидал, что наблюдавшие за этим с дублинских стен суровые северяне что-то предпримут. Устроят дерзкую вылазку и вернут тела погибших, польют гаэлов дождем из стрел, дав отомстить их железным наконечникам, – хоть что-то. Но он не ожидал тишины. Гримнир презрительно скривил губы. Попахивало работенкой Бьярки – этого лицемерного трусливого ублюдка!  Это он прятался за стенами, прятался за копьями этих северных шавок, почитавших его за того, кем он притворялся. Прямо как в Растаркалве. 
– Так тому и быть!
Он мог сыграть в эту игру еще раз. Но Гримнир не собирался сторониться битв, как тогда – когда он решил позволить сыновьям Кровавой Секиры принять удар на себя. Нет, теперь он хотел направлять это копье сам. И это значило заключить союз с этим христовером, ирландским королем Брианом мак Кеннетигом. Это значило войти к нему в доверие с помощью Этайн…
Это значило терпеливо ждать. Гримнир недовольно сжал зубы. Ждать!  Грязный слизняк был совсем близко , ближе, чем за последние пятьдесят лет, и его воротило от мысли сидеть сложа руки. Но все же этот полудурок был хитер, как змея, а он преодолел весь этот путь не для того, чтобы его истыкали стрелами, потому что ему не хватило ума все хорошенько обдумать.
Неподалеку фыркнула и шарахнулась в сторону учуявшая его лошадь. Гримнир тихо выругался; он знал, что, подобравшись так близко к полю боя, испытывает терпение Норн, этих переменчивых сучек, плетущих судьбы всех живущих. Сидевший на лошади ирландец – с густыми усами, заплетенными в три косы золотыми волосами и рябым лицом – похлопал животное по холке и ласково зашептал в его прижатые к голове уши. Взгляд инистых глаз скользнул по гребню низкого холма. Увиденное ему не понравилось, и всадник наморщил запачканный кровью лоб и резко вытянулся. Когда ирландец обернулся через плечо и свистнул остальным, привлекая их внимание, Гримнир сполз с вершины холма – его движения заглушил тихий шелест травы на ветру.

Глава 23

Кормак О’Руэрк свистнул приятелям из авангарда. Эти ребята, как и он сам, были родом из Коннахта, из омытых кровью Уи Руэрков, живущих на холмах и в низинах Лох-Гилл. Как и он сам, они принесли клятвы не этому трясущемуся от старости дураку, королю Бриану, а его свирепому сыну Мурроу – повелителю Дал Каш, более близкому им по духу. Пока папаша читал проповеди о вреде насилия и резни, сын дал Кормаку прямой приказ залить эту землю кровью паршивых захватчиков-северян. Заставить их пожалеть о том дне, когда они ступили на святую землю Эриу. Так Кормак и сделал. В этом его парням не было равных…
Всадники так рьяно обчищали трупы, что лишь несколько из них обратили внимание на свист О’Руэрка. Среди горстки тех, кто подъехал к нему, большинство были в летах, их кровь, в отличие от их молодых товарищей, не горячили плотские утехи.
– Вон там кто-то шныряет, – сказал О’Руэрк, дернув подбородком в сторону низкого холма и равнины за ним. – Не больно он на крестьянина похож. Чтоб мне в чертовы священники уйти, это лазутчик! Давайте, парни, нужно несколько человек – прижмем его. Прикончим этот сброд прежде, чем северяне спохватятся и оттеснят нас.
Пятеро его парней исчезли за гребнем холма, и Кормак О’Руэрк отвернулся; предводитель всадников Коннахта обратил внимание на мерцание вдали: это играли на кольчужных кольцах лучи солнца. Он заметил, что с укреплений дублинского замка за ними следит целая делегация. О’Руэрк ухмыльнулся, и его усы шевельнулись.
– Веселее, ребята! – крикнул он. – На нас вышел взглянуть сам их румяный королек! Малютка Шелкобород выполз из-под юбки своей сучки-матери!
Ирландский авангард дружно осыпал его насмешками и проклятиями; некоторые подъехали ближе к воротам, спешились и оголили белоснежные зады. Один из них дважды попытался перебросить через стену тело светловолосого ребенка. Когда он в третий раз склонился в седле, чтобы подхватить окровавленный труп, его череп насквозь прошила норманнская стрела. Он свалился в грязь; пони шарахнулся в сторону, встал на дыбы и понес – и тогда в его пыльный бок вонзилась вторая стрела.
Все еще посмеиваясь, О’Руэрк отвел всадников от дублинских стен.

Глава 24

Король Ситрик, облаченный в кольчугу и длинный зеленый плащ, подколотый на груди византийской фибулой, мерил шагами укрепления дублинского замка и смотрел на отступление ирландского авангарда. Бросал сердитые взгляды на убитых крестьян и поселенцев с запада Дублина, беженцев из преданной теперь огню деревни Килмейнема в трех милях от города – мужчин, женщин и детей, брошенных их королем, оставленных на растерзание у него под носом. Он пожертвовал честью и гордостью ради честолюбия проклятого Полудана. Король Дублина сжал зубы.
– Еще раз, – рыкнул он лейтенанту, а тот, в свою очередь, повернулся и подал знак примерно дюжине норманнских лучников, поджарых и жилистых, словно гончие псы. Они натянули тетивы своих тисовых луков и послали в воздух вторую дюжину стрел. Одно седло опустело, но полет остальных оказался слишком недолгим. Король выругался.
– Это бабская работа, Силкискегг, – сказал кто-то за спиной у Ситрика. Тот напрягся и, обернувшись, сердито посмотрел на поднявшегося к нему мужчину. Его дядя… Тонкокожий, слабый Маэл Морда в компании прибывших недавно на драккарах вождей: Сигурда, ярла  Оркнейских островов, похожего на медведя великана с густой бородой, бьющегося под вороньим знаменем Одина; и его противоположности, Бродира с Мэна – тощего и дикого, словно бешеный волк. Если скальды не врали, Бродир читал руны и был искусен в битвах. Секиру в его руках выковали сами гномы, и этот же злокозненный народец вплел в серебряную сеть его кольчужного хауберка защитные чары.
– Бабская работа, – повторил он. – Чего мы ждем? Пошлем наших разбойников и перережем ирландских псов, скребущихся в твои двери!
– Да, – звучным басом отозвался Сигурд. – Я сюда с Оркнейских островов приехал не бороду гладить с такими, как ты. Отдай приказ, и мы еще до появления луны разобьем их и приведем к тебе в цепях этого христовера мак Кеннетига.
Маэл Морда фыркнул.
– Если эта работенка так проста, то зачем нам здесь вы, деревенщины?
– Деревенщины, значит? – пошел на него Сигурд, сжав кулаки; он сделал два шага к побледневшему королю Лейнстера, но тут ему на плечо легла рука его соратника. Ни один из них не заметил кривой тени Бьярки Полудана, скрывавшегося в тенях позади них.
– Потому что у тебя нет людей, Пустой король, – сказал Бродир, не потрудившись скрыть насмешку. – Ни людей, ни земли, ни короны – не считая этой бесполезной побрякушки у тебя на голове.
– За меня сражаются люди Лейнстера! – Маэл Морда выпрямился во весь рост, надеясь получить поддержку среди своих вождей.
По укреплениям пронесся эхом гулкий смех Сигурда.
– Люди? – повторил он вскоре, утерев слезы веселья. – Эти тявкающие шавки? Они сражаются не за тебя, полудурок! Они сражаются потому, что эти псы, – он кивнул лохматой головой на горящий Килмейнем, – нассали им на порог!
Обычно неулыбчивый Бродир ухмыльнулся, невесело и жестоко.
– Довольно! – зарычал Ситрик. – Золото, земли, честь… какая разница? Мы все здесь ради одного, и все пляшем под одну дудку!
Король Дублина метнул злой взгляд на молчаливого Полудана.
– Это так, – согласился Бродир. – И настало время ей протрубить наступление, Силкискегг! Сеть судьбы сплетена, и валькирии уже несутся сюда в сумерках Севера! Дуй в рог, добавь его звуки к их грохоту – и мы возвестим гаэлам их погибель!
В словах Бродира таилась магия, и Ситрик не остался к ней равнодушен. Король Дублина почувствовал, как закипает кровь; он уже был готов издать боевой клич и призвать северных наемников вместе ринуться по залитому кровью пути Славы и Смерти. Но вкрадчивый голос Бьярки потушил чары Бродира, как человек тушит пламя свечи.
– Ты их видел? – спросил он. Когда он направился к вождям, король Дублина понял, что его хромота, его сутулые плечи и болезненный вид заметнее обычного. Бьярки играл роль – роль уродливого годи , пожертвовавшего здоровьем ради мудрости. Ситрик рассмеялся бы, не отразись при виде вышедшего из теней Полудана на лицах Сигурда и Бродира страх. – Ты их видел, могучий Бродир? Узрел своим смертным взором валькирий?  Нет? – Бьярки скривился, даже при свете дня к нему будто липла тьма. Горящими, как уголья, глазами он смерил взглядом сначала ярла  Оркнейских островов, затем вождя разбойников Мэна. – А я видел! Я видел двенадцать дочерей Одина, ужасающих и прекрасных, с горящими загробным светом взглядами и сердцами, холодными, как точильные камни. Говоришь, сеть судьбы сплетена? А я говорю тебе, Бродир с Мэна, что норны еще ткут ткань этой бури мечей на кровавом станке! Они явились мне: вместо грузил у них отрубленные головы, вместо нитей жилы, а вместо утока – кишки; билом служит им зазубренный меч, а челноком – шипастая стрела! Знамения ясны: мечи норн останутся сегодня в ножнах, копья – в земле, а топоры – за поясом! Можете пренебречь этими знаками – но на свой страх!
– И как долго? – спросил Сигурд. – Как долго нам еще ждать?
Ситрик покосился на погрузившегося в молчание Бьярки.
– Жрецы вновь прочтут знамения на закате, – сказал король Дублина. – Мы узнаем волю богов…
– Через два дня, – вдруг прервал его Бьярки. – Мак Кеннетинг сдохнет в день, когда эти жалкие христоверы отпразднуют распятие их бога на кресте. Такова воля Одина.
Бродир вновь торжествующе улыбнулся.
– Страстная пятница, – резко кивнул он. – Подходит.
– Да, – рыкнул Сигурд и он поскреб заросшую щеку. – Но выйдет ли ублюдок на бой в священный день?
– Ни за что, – подал голос забытый Маэл Морда. – Грешно в такой день проливать кровь. Старый дурак откажется от битвы.
– Значит, заставим его согласиться, – ответил Ситрик, выпрямившись в полный рост; капитаны драккаров одобрительно кивнули. Даже Бьярки замолк, предпочтя наблюдать. – Мак Кеннетигу решать, обнажать ли меч, пусть это останется между ним и его богом. Но мы  обнажим, братья мои. Мы напоим землю красной мочой, которую гаэлы зовут кровью, и неважно, станут они биться или нет!
– Тогда молись, Силкискегг, – ответил Сигурд, подмигнув. – Молись, чтобы тебе хватило медовухи! Моих парней терзает жажда, а эти мэнские ублюдки пьют эль, как рыбы – воду!
Они рассмеялись вместе с Ситриком.
– Дядя покажет вам, где я храню бочки и бутылки, он хорошо знаком с этой частью замка.
Зайдясь смехом, Сигурд навалился на Маэл Морду, обняв рукой за шею, и, прежде чем тот успел вообразить, утащил его прочь, словно закадычного собутыльника; Бьярки и Бродир пошли следом плечом к плечу. Через мгновение король Дублина снова стоял на укреплениях своего замка в одиночестве и смотрел на оставленные врагом разрушения.
Вскоре он почувствовал рядом с собой мать. Кормлада куталась в плащ с капюшоном и была мрачна, как ее фамильяры-вороны.
– Слышала? – спросил король.
Кормлада кивнула.
– Он зашел слишком далеко, – тихо произнес Ситрик. – Мои люди ждут его  приказов, будто я хожу под своим клятым дядей – будто я пустое место и ношу чужую корону, – он вздохнул. – Эти смерти на моей совести. Они пришли ко мне в поисках защиты, и вот чем я отплатил за их верность? Надо было сесть на коня и разбить их авангард, но он приказал мне остановиться и закрыл ворота. Он  приказал мне!  – процедил Ситрик сквозь зубы и глубоко задышал, пытаясь унять свои чувства. – Я сын Олафа Кварана, а не игрушка какого-то чудовища!
– Терпение, сын мой, – ответила она. – Усмири гнев и играй свою роль. Это я позволила ему проникнуть в наши ряды, и мне изгонять его прочь в ту бездну, которая его породила.
Ситрик отвернулся.
– Что бы за игру ты ни вела, матушка, поспеши. Времени почти не осталось.
Король Дублина сошел с крепостных стен, оставив Кормладу в одиночестве. Что-то привлекло ее внимание, она взглянула вверх, на темное пятнышко, купающееся в потоках воздуха над раскинувшейся внизу косой равниной. Это был Круах – он взмыл еще выше в голубое позолоченное небо и искал, выслеживал чудовище, которое она встретила на вершине Каррай Ду, чтобы передать ее послание. Ее прекрасное в своей простоте решение проблемы зажившегося на свете Полудана.
Лишь чудовищу под силу убить чудовище. 

Глава 25

Гримнир без труда ускользнул от посланных за ним ирландским вождем следопытов. Да любой сопливый щенок каунар,  у которого еще молоко на губах не обсохло, мог обвести вокруг пальца этих деревенщин, настолько они были ленивы и беспомощны в слежке. Он хотел было немного развлечься, погонять их до изнеможения и прикончить одного за другим, но передумал. Он планировал заключить союз с ирландским королем, а это значило заслужить его доверие. А какой дурак ему поверит, если пойдет слух, что смуглый клыкастый демон устроил его людям засаду в лесу?
Так что Гримнир дал им уйти, пока искушение не стало слишком велико. К закату он по собственным следам вернулся к растрескавшимся останкам сгоревшей усадьбы. Сквозь неровные просветы в облаках пробивалось глубокого синего цвета небо, горевшее на западном горизонте рыжим огнем. Таким же, как пышущее жаром сердце кузнечного горна.
– Красное небо, – пробормотал Гримнир, стараясь припомнить один из виршей, которыми сыпал Гифр. Он уже хотел присесть здесь, среди ежевики на усыпанной камнями земле, но тут послышался мрачный крик ворона, от которого встали дыбом волосы на загривке. Зашелестели огромные крылья. Гримнир вспомнил о слугах ведьмы и резко припал к земле; он обернулся на звук и вытащил сакс, увидев, как древний ворон садится на вершину замшелого камня, когда-то бывшего в усадьбе очагом.
Какое-то время эти двое пристально вглядывались друг в друга – немигающий взгляд угольно-черных блестящих глаз ворона против взгляда прищуренных, горящих, будто восходящее солнце, глаз Гримнира. Наконец он медленно выпрямился.
– Чего тебе, старая ворона? Этот одноглазый сучий сын прислал тебя меня мучить?
И Гримнир ничуть не удивился, когда гигантская птица ответила ему резким карканьем, подобающим его роду:

Мудр осторожный,
что ищет речей.
Так пусть же забудутся
смертные распри.
В замке высоком,
что над озером Черным,
дочь королей
ищет совета.

Гримнир фыркнул.
– Дочь королей, да? Ты про шлюшку Полудана?

Дочь королей
ищет совета.

– Неужели? – он покосился на птицу. Ворон не махал крыльями и не щипал перья, как делали его младшие сородичи, а сидел неподвижно – окутанный тихой торжественностью, словно дорогим плащом. Это создание было фамильяром, верным слугой, и воняло первородной магией, о которой давно успели позабыть. – Зачем?

Запуталась леди
в сетях недруга,
но зол ненавистного
будет удел;
Мудрость разделит
с сыном волка Гримниром
родичем славным
убийцы Гренделя.

Гримнир чуял подвох. Она хотела сделать из него ручного зверька, а тот белокожий, которого он прикончил, был ей дорог, в этом он не сомневался; зачем же встречаться с его убийцей, как не для мести? Но, может быть, ему и удастся извлечь из этого выгоду. Ему нужно было узнать, что замышляет Полудан, выяснить, что на уме у этого клятого мелкого тупицы. Чтобы обернуть это в свою пользу. А кто надежнее воткнет ему нож в спину, как не его жалкая потаскушка?
– Передай ей: в полночь. У Черного камня. И скажи, чтоб пришла одна.

Туда и придет
по собственной воле,
но чем поклянешься,
что обратно отпустишь?

– Ничем не поклянусь! – расхохотался Гримнир. – Она разве давала мне клятву, а, птаха? То-то… не давала! Если она не способна уберечь свою шкуру, то на что она нужна? Скажи своей дочери королей, чтобы пришла в полночь к камню, если хочет договориться!
Ни проронив ни слова больше, ворон взмахнул сильными крыльями и взмыл в ночное небо, снова оставив Гримнира одного. Он обернулся и посмотрел на стены Дублина, на мерцавшие с укреплений и земляных валов факелы и крыши цвета крови; он усмехнулся. Сучка была храбра, в этом ей не откажешь. На переговоры его зовет? Для этого нужно иметь яйца покрепче, чем у многих мужчин. Но не врет ли она? В этом Гримнир был готов ей и отказать. Сучке Полудана-то.
Гримнир углубился в темнеющий лес и поднялся на вершину Каррай Ду. Здесь, в тени Черного камня, он расставит силки на Дублинскую ведьму…

Глава 26

Ирландское войско встало лагерем в Килмейнхеме, где еще дымилась на крышах солома, а от камней шло тепло сотни пожаров, бушевавших после набега. И из ее пепла тотчас же восстала, словно сказочный феникс, другая деревня, больше и гораздо пестрее прежней. На кривых улочках поставили палатки; некоторые – просто растянутые над тремя кольями плащи, а другие – роскошные шатры из вышитой сарацинским узором разноцветной ткани, привезенной с загадочного Востока, купленной на рынке в Хлимреке или самом Дублине.
Хоть все они и собрались под общим знаменем, каждый ставил палатку рядом с братьями по крови и клану; в центре таких тканевых кварталов горело пламя костров. Быстро отужинав вместе со своими солдатами и назначив в неверном свете пламени караульных, вожди и капитаны поплелись по длинному склону к облюбовавшему разрушенный монастырь Бриану мак Кеннетигу – на поклон к верховному королю Эриу.
Внутренний двор освещали факелы. Триста лет монастырь нес свою вахту, наблюдая с гребня горы за бурными водами реки Лиффи, и эти столетия не прошли для него даром. Почерневшие от давнего пожара камни густо поросли мхом; лишенный крыши, открытый всем ветрам монастырь – названный в честь Святого Майнэнна – миновала незавидная участь насеста для птичьих стай или коровьего пастбища: сквозь его растрескавшуюся брусчатку смогли пробиться лишь пучки сорняков. Вместо этого его стены превратились в мозаику из выведенных язычниками рун, пиктограмм и похабных рисунков.
Снаружи, сидя под навесом из добротной ткани, вершил правосудие король Бриан. Хотя ему уже минуло семьдесят, а его волосы и борода посеребрило время, Бриан все равно внушал страх: тень прожитых лет не погасила горящее в глазах опасное пламя и не сломила сталь, звучащую в его речах. Он слушал отчеты своих капитанов из Мюнстера и Коннахта, к которым пришли на подмогу боевые отряды галлогласов из Альбы, что за Ирландским морем, и облаченные в кольчуги даны Хлимрека, недавно обращенные в христианство. Возглавлял совет его старший сын и наследник, Мурроу мак Бриан. Как и отец, он внушал страх – поджарый и крепкий, с серебром в черных волосах и боевыми отметинами на суровом лице. Под накинутым на плечи плащом скрывалась кольчуга, выкованная в традициях королевства Дал Каш.
– Я отдал приказ, Мурроу, – сказал Бриан. – Кто его ослушался? На чьи плечи легло бремя вести за собой авангард?
Принц обернулся и кивнул на стоявшего среди капитанов Коннахта Кормака О’Руэрка.
– Эта честь выпала мне, сир, – выступил вперед Кормак. По счастью, ни движения, ни выражение лица не выдавали его волнения. – Я вел Уи Руэрков из Лох-Гилла впереди основного войска. И это мы прогнали захватчиков с этой земли.
– Это мой сын не смог донести до тебя мое пожелание?
О’Руэрк покосился на Мурроу, почерневшего от злости.
– Именем Господа, отвечай!
– Нет, сир.
– Тогда скажи мне, керн: по какому праву ты решил, что можешь идти против воли своего короля? – зарычал Бриан. Назвав его «керном», именем простого воина, он унизил достоинство О’Руэрка в глазах других капитанов; услышав это оскорбление, тот залился краской. – Я спускаю вам грабеж, раз уж все, чем владеют эти иноземцы, было отнято у нашего народа, – но я не терплю бойни…
– Вините чертовых данов! – огрызнулся О’Руэрк. – Да, вините их за то, что не ушли с дороги! Вините за то, что вцепились в свои жалкие пожитки! И если вам нужно найти виноватых, сир, то возложите вину на тех, кто этого заслуживает: прямо на головы этим грязным свиньям, которые не на жизнь, а на смерть сражались за землю, что им не принадлежит, и померли все до единого!
Повисшую тишину заполнила угроза расправы. Мурроу сжал покрытые рубцами ладони в кулаки, готовый задушить присягнувшего ему капитана. Но не сдвинулся с места. Как и никто другой, кроме короля. Скрипнул трон – Бриан мак Кеннетиг медленно подался вперед и прожег О’Руэрка взглядом, способным плавить железо.
– А что насчет детей? – спросил он тихо. – Дети сражались так же яростно, как родители? Запомни, Кормак, сын Эйрта из рода Уи Руэрков, когда сломаются копья и наедятся вороны, ты предстанешь передо мной и ответишь за свои преступления, а если нам обоим суждено пасть от датского топора, то мы вместе станем перед самим Сыном человеческим! А теперь убирайся с глаз моих!
Сжимая зубы и кипя от злости, О’Руэрк небрежно поклонился королю, метнул недобрый взгляд на Мурроу и бесшумно ушел с совета. За его спиной слышались шепотки.
– Все вы, слушайте меня внимательно, – встал на ноги Бриан. Снова воцарилось молчание. – Это войско мое. Оно сражается от моего имени и подчиняется моей власти. А моя власть, – голос короля загремел громом, – моя власть дана мне самим Всевышним! И когда Дублин падет – а он падет!  – никто не станет судачить, что король Бриан ведет себя по-христиански, лишь когда ему это выгодно! Родня или нет, но вы будете сдерживать себя и своих людей – или станете мне врагами! А теперь идите. Отдыхайте и готовьтесь к завтрашнему дню.
Вожди и капитаны по очереди кланялись и уходили со двора монастыря, пока там не остались только Мурроу и король. Сын отогнал слугу, поспешившего к его отцу; вместо этого он сам подал Бриану руку, чтобы тот мог опереться. Король устал. За последние несколько недель все чаще давал знать о себе его возраст, и с каждым днем прятать от врагов его немощь становилось все труднее.
Увидев, что сын хмурит покрытый рубцами лоб, Бриан улыбнулся и похлопал покрытой старческими пятнами рукой по поддерживавшей его руке.
– Чего нос повесил, мальчик? Я пока не умер. Хоть и считаю, что эта битва станет для меня последней.
– И что потом? Передашь мне корону и отправишься греться на солнце в Кинкоре? – Мурроу фыркнул, представив себе отца в праздности. – Нет, старик, в тебе еще остался былой пыл.
Отец и сын рука об руку медленно пошли через залитый лунным светом внутренний дворик к палатке Бриана. Простой шатер, подходящий старику своей незамысловатой строгостью; раньше он накрывал четырехколесную телегу, в которой Святой Фланнан привез из Рима вырезанный Святым Петром из голгофского камня крест Кинкоры – подарок Эриу за ее веру. За ней следили четыре юных монаха, день и ночь молившие Всевышнего о благословении, пока сыновья Томонда сидели вокруг и точили ужасные секиры Дал Каш.
С помощью Мурроу Бриан встал на колени и поцеловал основание креста, прежде чем зайти в королевский шатер. Войдя, его сын вздрогнул от душного тепла и плесневелой старческой вони, которую едва скрывали пахнувшие ладаном струйки дыма. На срединном шесте шатра мигала лампа, под ним дымилась жаровня. Король отпустил руку Мурроу, шаркая ногами, подошел к лежанке и опустился на нее с отчетливым стоном.
Принц огляделся. Кроме лежанки он увидел в шатре стойку для королевского плаща и короны, для его топора, с которым он когда-то сражался в боевом отряде, для его ярко окрашенного щита и для меча, символа его власти; на спинке лежанки висела белая медвежья шкура – Мурроу узнал в ней подарок вождя Хлимрекских данов, – а на подставке в голове лежанки почивало открытое Евангелие из монастыря в Айоне: его кожаный с позолотой переплет был единственным предметом роскоши в по-спартански строгих покоях отца.
– Где же в канун битвы Малахия? – спросил Бриан. – Люди Мита не ответили на мой призыв.
– Он встал лагерем на западе от нас, в низине Долкана. Старый змей говорит, что не доверяет тебе, но я готов поспорить, что он сговорился с северянами и думает тебя предать.
– Он считает, что с ним поступили дурно, – ответил Бриан. Он оперся на служивший подушкой скатанный в рулон плащ на подлокотнике. – И не зря. Я занял его трон и взял в жены его Кормладу – хоть это и выставляет дураком меня.  На его месте я бы тоже мне не доверял. Не суди его раньше срока, сын мой. Предложи завтра Малахии перейти Лиффи и очистить земли к северу от Дублина. И сам отправляйся с ним. Если повезет, щенок Ситрик и его безбожник дядя увидят горящие поместья богатого Хоута и это выманит их за городские стены. Однако… – Бриан посмотрел на сына не терпящим возражения взглядом, – этот кровожадный негодяй О’Руэрк останется в лагере. Пусть смотрит за Дублинской дорогой.
Мурроу поджал губы.
– Не будь с ним так суров, отец. Может, он и ослушался тебя, но моим желаниям он подчиняется беспрекословно.
Старый король вздохнул – и это поразило Мурроу в самое сердце; хотя принц был в расцвете сил и прекрасно владел мечом и секирой, он отчаянно не любил огорчать своего повелителя.
– Так я и думал. Видел, как вы переглянулись, – Бриан жестом пригласил сына сесть. – Зачем тебе это, мальчик? Почему ты предаешь наш народ страданиям и адскому огню? Мы же не чудовища.
– В прошлом году, – тихо сказал Мурроу, – я сошелся в схватке с воином – я сказал, с воином, но он был всего на несколько лет старше, чем твой внук Турлоу. Это было на берегу реки Слейни, в Лейнстере, когда боевой отряд данов пытался помешать нам грабить их земли. И этот парнишка знал мое имя. Он произнес его трижды. Я не мог не ответить на вызов, – Мурроу потер щеку, осознав вдруг, что устал от душного тепла королевского шатра. – Он сказал, что много лет назад я убил его отца, что он рос, надеясь мне отомстить. И он попытался, – принц опустил взгляд на свои покрытые шрамами руки. – Моя секира прошла сквозь него, как нож сквозь масло. Но я еще несколько долгих недель гадал, рос ли щенок сам по себе – или в каком-нибудь вонючем длинном доме. И не было ли у этого щенка сучки-матери, которая вырастила его на сказке о мести Черному Мурроу из Кинкоры.
Мы пожинаем то, что посеяли, отец. И я засеял в сердцах сотен датских ублюдков жажду крови, моей или моего сына. Я не желаю Турлоу такой участи. Пусть он растет с Библией в руках, пусть собирает урожай с полей и умрет в постели, когда станет еще старше твоего. Вот о чем я мечтаю. И чтобы эта мечта сбылась, я должен собрать свой урожай – а после засеять это поле солью. Чтобы положить этому конец, должны сдохнуть все датские воины… и все их жены, сыновья и дочери.
Король взглянул на Мурроу безо всякой злости, но с огромной печалью.
– Храни тебя Всевышний, сынок, но и я когда-то думал так же. Считал, что мечом обеспечу долгую мирную жизнь всем своим сыновьям. Но, увы, мир устроен не так. Кровь порождает кровь; за бойней следует еще одна бойня. И лишь в прощении можно обрести мир.
– Если нам нужно просто простить своих врагов, то почему мы стоим лагерем в трех милях от Дублинских стен? Зачем вообще грозить войной, отец, если от того, чтобы бросить оружие и вкушать первые весенние фрукты, нас отделяют только извинения Маэл Морды?
В серых глазах Бриана зажегся тусклый огонек.
– Не глупи, мальчик. Я растил тебя не дурака валять. Ты не хуже меня знаешь разницу между справедливой и несправедливой войной. Мечом мы поддерживаем порядок , а не мир. А чтобы царил Порядок, нужно наказывать тех, кто его нарушает. Я простил бы Маэл Морде измену, попроси он об этом. Но Порядок все равно требует его покарать.
Когда режут людей, это оскорбляет Порядок, сын мой. А когда режут невинных, это оскорбление самому Богу. И потому О’Руэрк должен понести наказание.
Мурроу поднялся и накинул на плечи отца медвежью шкуру.
– Тогда суди нас обоих. И прости меня, отец.
Бриан перехватил его руку и поцеловал ее.
– Моли о прощении Всевышнего, сын мой, и помни об этом дне, когда наденешь корону.
Мурроу кивнул и вышел из шатра. Бриан смотрел ему вслед; усталость, разбившая его тело, тяжелым камнем опустилась и на душу.

Глава 27

Когда Этайн вышла наконец из леса к юго-западу от ирландского лагеря, она с облегчением вздохнула. Она до смерти устала и стерла ноги; ее тело покрывали царапины. Пропитавшиеся потом медные волосы липли к голове. Сведенные судорогой пальцы цеплялись за узду пони, который, несмотря на облегчение ноши, тяжело ступал рядом с опущенной головой. Бран неподвижно лежал на носилках спиной вверх; последний раз, когда Этайн проверяла, сребробородый ирландец еще цеплялся за жизнь, а его бледный лоб вспотел и горел от жара.
За ирландским войском тянулись отстающие – пестрая толпа торговцев провизией и шлюх, мародеров и купцов. Рядом тащились телеги: в одних позвякивал товар, а пустые пасти других с нетерпением ждали собранных с поля боя тел; на множестве телег ехали целые семьи, вороны-падальщики в человеческом обличье и бродяги без крыши над головой, слетевшиеся на возможные военные трофеи. И все они стекались ко второму лагерю, стоявшему в тени лагеря короля Бриана, словно плесень, разрастаясь на стерни полей, принадлежащих раньше северным поселенцам Килмейнема. Этайн влилась в этот людской поток без малейшего труда, словно они знали, что ее место среди них.
На краю этого стихийного рынка Этайн остановилась и пропустила вперед груженную бочками телегу. Хотя час был уже поздний, вокруг стояла давка, в новоиспеченном городе идущих за войском людей кипела жизнь. Она слышала обрывки песен и музыки; торговцы раскладывали свои скудные товары, звенящими от отчаяния голосами зазывая покупателей; купцы охотились за такими же, как она, хватали ее за край изорванного плаща, пытаясь привлечь к себе внимание, заставить ее взглянуть на плетеные корзины, полные бесполезного хлама, на черствое печенье и жухлые овощи, найденные по пути, на сгорбленных рабов, которых предлагали купить на час. Этайн отмахивалась от надоедливых прикосновений и не обращала внимания на пустую болтовню.
– Лекарь, – повторяла она раз за разом, бродя по залитому светом факелов рынку. – Мне нужен лекарь!
Она уже теряла терпение, когда из толпы показалась и преградила ей путь мужская фигура – судя по виду, дан, крепкий и седой, с окладистой бородой до самой груди; кажется, безоружный, в простой белой тунике под темно-серым плащом и штанах с крагами. Он смерил Этайн взглядом бледно-голубых глаз.
– Этот народ, сестренка, – сказал он низко, но мягко, – этот народ лекарей в глаза не видал.
– Но есть же здесь кто-то, кто лечит раны? Может быть, знахарка? – спросила Этайн.
– Дай-ка взглянуть, – дан подошел ближе и опустился на корточки у носилок. Когда заскорузлые пальцы осторожно коснулись раны, Бран высоко застонал. Мужчина нахмурился и, склонившись, понюхал ее. Он помрачнел, выпрямился и встал. – Ему нужен будет священник, сестренка. Причем скоро. Идем, – он указал рукой на стоявшую неподалеку палатку с откидным полотнищем. Трое одинаково просто одетых данов раздавали опоздавшим хлеб, чаши с разбавленным вином и деревянные миски с жидкой похлебкой. – Я пошлю кого-нибудь за священником.
– Кто ты такой?
Дан скромно улыбнулся.
– Рагналл из Корка. Вот, выпей вина.
Этайн приняла чашу с благодарностью, и, осушив, вернула молчаливому дану. К ее удивлению, тот снова ее наполнил и протянул назад.
– Как твое имя, сестренка?
– Прости, – она шлепнула чумазой рукой ко лбу. – Я Этайн – когда-то из Уэссекса. А мой несчастный друг – Бран из И Гаррхонов, он и его товарищи шли через горы, чтобы присоединиться к войску короля Бриана.
Рагнал указал на других данов.
– Этайн из Уэссекса, эти люди позаботятся о твоем друге. Прошу, присядь, отдохни. Скоро придет священник.
– А вы… монахи?
Рагнал рассмеялся.
– Нет, сестренка. Когда-то мы были рабами, но король Бриан нас освободил. И мы поклялись Белому Христу, что окажем гаэлам ту же поддержку, какую оказал нам король.
– Но я не из гаэлов.
– Какая разница, – пожал плечами Рагнал. – Тебе ведь нужна помощь?
Этайн кивнула.
– Благодарю тебя.
Рагнал присел рядом с ней на очищенную солью деревянную скамью.
– Что случилось с твоим другом? Никогда не видел, чтобы стрела так глубоко входила в тело. Говоришь, он путешествовал с товарищами?
Этайн подняла глаза от чаши с вином; и, вздрогнув, почувствовала на себе руку Провидения, подталкивающую сыграть роль свидетеля. Она выдохнула. Я светоч Божий. 
– Это долгая история, добрый Рагнал, и к концу ты, возможно, сочтешь меня сумасшедшей…

Глава 28

Когда пробило полночь, над залитой лунным светом вершиной Каррай Ду закружили в вихре оглушительно кричащие птицы – они пронзительно чирикали и коротко каркали, орали и трещали. Они заметались над голым камнем, поблескивая мерцающими под луной клювами и когтями; и исчезли так же быстро, как появились… оставив вместо себя закутанную в плащ с капюшоном Кормладу.
Дублинская ведьма неподвижно застыла у обрыва, в одном шаге от пропасти в ужасную тысячу футов глубиной. Перед ней стояла Скала Бруль. Черная и испещренная рунами, она могла бы быть и обращенным в камень великаном: ее очертания напоминали человеческие, а на месте глаз темнели зловещие углубления. С незапамятных времен она стояла на посту, охраняя берега Эриу, так долго, что имя Бруль стерлось из памяти гаэлов и приобрело ореол мифа – одни говорили, что это кенотаф бога, оставшийся с тех пор, когда великий катаклизм положил конец Старой эпохе; другие думали, что это пирамида в честь великого короля из племени круитни, Народа камней. Однако даже Туат не знали, откуда она взялась на самом деле.
Скрываясь под тканью капюшона, она пристально обвела взглядом кривые тисы на склоне горы. Если ее враг здесь и был, она его не видела. Кормлада медленно спустилась ближе к Скале. Чары Туат покинули это место. Улетучились со смертью Нехтана; она была уверена, что уже через несколько декад зловещая вершина Каррай Ду раскрошится и осыплется вниз по горному склону.
Кормлада побродила вокруг Скалы, высматривая, то и дело замирая и вслушиваясь в дыхание ночи. Ничего. Она не чувствовала на себе взгляда, не слышала ни одного звука, который рассказал бы о рыщущем неподалеку фоморе . Какая-то уловка? Попытка продемонстрировать власть? Описав полный круг, она подумала, что чудище могло не найти дорогу в курган под великим камнем. Ведь волшебные ступени, ведущие в укрытие Нехтана, должно быть, исчезли с его смертью. Кормлада обернулась, уже сложив губы, чтобы свистом призвать к себе Круаха…
…и замерла. Она увидела его, притаившегося в сердце лунной тени у подножия Скалы – он сидел на корточках, опустив обезьяньи руки на широко разведенные колени; из-под завесы жестких волос блестели, будто раскаленные угли, красные глаза.
– Шлюха Полудана, – произнесла с усмешкой тварь. Низкий злобный голос пробирал до нутра и будил в Кормладе глубинный страх, подобного которому она не испытывала никогда в жизни. – Я наблюдал за тобой с того момента, как эти жалкие птицы высрали тебя на скалу. Ты, наверное, меня заметила? Нет? А, жаль, – он раздул ноздри, втягивая воздух. – Ты провоняла им.
– Я пришла сюда как раз из-за Бьярки, – взяв себя в руки, ответила она. – У нас с тобой общая цель: мы оба желаем этому ублюдку смерти. В какой-то мере это делает нас союзниками.
Гримнир приподнял бровь.
– Ах вот как! Не хочешь больше раздвигать перед ним ноги, да? Решила вместо этого взглянуть, как он повиснет в петле, которую сам себе сплел?
– Я хочу, чтобы этот трусливый сынок датской шлюшки сдох – даже если для этого мне придется самой взять в руки кинжал!
Гримнир подобрался, напрягся; прежде, чем она сдвинулась с места – прежде, чем успела хотя бы отшатнуться от него – чудище поднялось и оказалась от нее на расстоянии вытянутой руки. Пальцы с черными ногтями сжали ей подбородок. Второй рукой Гримнир сбросил с нее капюшон и повернул ее лицо к серебристым лучам луны. В тусклом свете стало видно потемневшие следы ударов на ее щеке и распухшую нижнюю губу. Их взгляды встретились; она в полной мере ощутила его дикость, жажду крови – и не отвела глаз. Он хрипло хмыкнул.
– А ты бы так и сделала. Если б могла.
Кормлада вывернулась из его хватки.
– Его мастерство слишком велико. И потому мне нужно, чтобы ты…
– Его мастерство?  – в резком грубом смехе фомора  зазвенела злоба. – Легковерная тупица! Мастерство? Единственное мастерство, которым может похвастаться этот идиот, – мастерство мошенника; медовые речи да ловкость рук – вот в чем его сейд . А прожил он достаточно долго, чтобы изучить все ваши жалкие человеческие премудрости, и потому всегда на два шага впереди ваших драгоценных миленьких интриг. Вот почему  я тебе нужен, – веселость Гримнира вдруг бесследно исчезла; словно он отбросил ненужную больше маску. Во тьме загорелись красные глаза. – Мне только непонятно, ведьма, зачем нужна мне ты.
Кормлада моргнула. Ее разум кипел и бурлил от этого открытия: мужчина, чье колдовство пугало ее, чье темное искусство подчас превосходило ее, оказался всего лишь шарлатаном – мошенником. Осознать такое было почти невозможно.
– Я могу… могу провести тебя за стены… минуя секиры его северных наемников.
Стоило словам сорваться с губ, как Кормлада тотчас поняла свою ошибку. Она попала в его ловушку.
На ее волосах цвета полночного неба сомкнулась железная рука; она услышала тихий быстрый скрежет – Гримнир свободной рукой вытащил из ножен холодный стальной сакс.
– Ты меня за дурака держишь? – прошипела тварь. Его горячее смердящее дыхание обожгло ей щеку. – Я распотрошу тебя, как рыбу. Вскрою тебе брюхо и заброшу тебя на вершину этого грязного эльфийского  камня! – Кормлада хотела ответить, но Гримнир поцарапал клинком ее горло, рассек кожу на шее. Из неглубокого пореза засочилась кровь. – Только попробуй раскрыть эту выгребную яму на роже, и я вырежу тебе новую улыбку! Это он тебя подослал, да? Эта уродливая мелкая крыса провела слишком много времени среди людей. Он позабыл, что истинный сын Балегира впитывает обман с молоком матери. Дай угадаю: я шагну в твое маленькое облако птичек, а когда выйду, с той стороны меня встретят копьем в живот?
Кормлада кивнула.
Гримнир зарычал и отбросил ее прочь.
– Этот дурень и измену толком не может спланировать! Вот такого  ты мастерства боишься? Тьфу! 
– Я… я могу переместить нас в другую часть замка, – ответила ведьма, кожу которой пачкал ручеек текущей из шеи крови.
– Если я теперь тебе поверю, то буду еще большим идиотом, чем он. – Гримнир напряженно мерил шагами вершину, ловко проворачивая в когтистой руке сакс. – Нет, – пробормотал он. – Нет, мы не сойдемся: ты желаешь ему смерти, а я поклялся его убить – но я не войду в Дублин, зная, что он поджидает меня и готовит мне какую-то скверно продуманную ловушку, и не позволю никому другому нанести ему последний удар. Пф! Прав был старик Хротгар, когда говорил, что Бьярки встанет мне костью в горле, – Гримнир остановился и потряс головой. – Хватит игр! Я встречусь с этой поганью на поле брани, как требует того Злокозненный!
– На поле брани? – повторила Кормлада. Темные губы медленно растянулись в улыбке – к ней наконец вернулось привычное спокойствие. – И кто из нас легковерный тупица? Бьярки и не думает являться на бой, у него и так хватает охотников метать во врага копья. Мой брат Маэл Морда, мой сын Ситрик, Сигурд с Оркнейских островов и Бродир с Мэна – все они поведут на гаэлов дублинское войско. А Бьярки останется только переждать, – она указала на дремавший у серебряной ленты Лиффи город, – переждать, уютно устроившись за крепкими стенами, пока птицы смерти пожинают свои кровавые плоды.
Гримнир повернулся к ней, за спутанными прядями волос налились кровавым безумием и яростью прищуренные красные глаза. Он сжал зубы, клацнул зубами – заходили под кожей мышцы. На сжавшей до хруста рукоять сакса руке побелели костяшки пальцев.
– Значит, я вспорю брюхо Бродиру, отрублю голову Сигурду, рассеку до пояса твоего брата и вырву твоему жалкому сыну хребет, если это хоть на шаг приблизит меня к ублюдку моего брата! Имиром клянусь, я голыми руками разнесу по камню эти стены и убью каждого мягкотелого слизняка, которого за ними найду!
– Тронешь моего сына, – ответила Кормлада угрожающе тихо, – и моя песня оборвет твою судьбу, фомор .
Гримнир фыркнул.
– Мою судьбу соткал кое-кто гораздо могущественнее тебя, ведьма. Но если хочешь спасти своего щенка, убедись, что ваш сброд возглавит Бьярки.
– Это невозможно! У него стальная воля, он не отступится! Как?..
– Стальная? Что за чушь! Воля этого полудурка не сильнее, чем у других. Разве не ты Дублинская ведьма? Напой  ему его судьбу, пташка, как хотела напеть мою. Используй свое драгоценное мастерство и вымани его на битву. Остальное предоставь мне. Или хочешь, чтобы я вышел на бой против твоего сына?
И Кормладу, словно пущенная с небес стрела, пронзило осознание того, что после всего рассказанного фомором  ее мир перевернулся. Она больше не одна из пешек Полудана, вынужденная играть свою роль из страха перед ним. Она королева, и ей передвигать фигуры на доске.
Гримнир тихо рассмеялся, увидев в ее темных глазах хищный огонек.
– Да, – прошипел он. – Дошло наконец.
– Он заявляет, что знает волю Одина, – сказала она. – Знаки говорят, что битва должна случиться через два дня, утром в тот день, когда христиане празднуют распятие своего бога. Но Бриан набожен. Он не поведет войска в бой. Он думает взять нас в осаду, так же, как делал раньше.
– Этот день ничем не хуже других. Сможешь заставить этого слизняка возглавить дублинское войско?
– Смогу, – уверенно ответила Кормлада.
– Значит, король христоверов явится на встречу. Об этом позабочусь я. – Гримнир поднял руку и неглубоко порезал кончиком сакса подушечку мозолистого большого пальца. Черная кровь наполнила рану и побежала по ладони. Кормлада поморщилась. Мысль о том, чтобы смешать свою кровь с кровью чудища, была ей противна, но она все равно протянула руку, готовясь стерпеть такой же укол.
Со скоростью змеи Гримнир перехватил ведьму за горло, и его кровь соединилась с ее – сочившейся из тонкого пореза на шее.
– Услышь меня, Злокозненный, Отец Локи! Взгляни на меня, Имир, господин великанов и повелитель морозов! Пусть эта кровь скрепит наш договор!
Ответом ему стал прокатившийся с севера порыв воющего шквального ветра. Под Каррай Ду заскрипели деревья, на голом пике негде было укрыться. Этот порыв будто ударил их обоих под дых, чуть не сбив с ног. Он дышал холодом ледников, он дурно пах горящей смолой и пролитой кровью. В его вое Кормладе слышались звон металла и неистовый смех ульфхеднаров;  когда звук растворился в ночи, яростный вихрь снова утих, сменившись привычным освежающим морским бризом.
– Свершилось, – сказал Гримнир, отпустив ее. – Попробуешь предать меня, пташка, и ты не спрячешься ни на одной самой высокой ветке.
– Следи за тем, чтобы выполнить свою часть договора, фомор , – откликнулась дублинская ведьма. И, не тратя больше слов, развернулась и пошла прочь. Она вытянула руку – из тьмы спустился огромный ворон Круах. Сев на предложенное ему предплечье, птица издала зловещий свист; когда Кормлада подошла к осыпающемуся краю пропасти, на него опустился вихрь вопящих птиц. Это темное облако и унесло Кормладу в ночь.

Глава 29

Гримнир подобрался к краю Каррай Ду, и его сальные волосы взъерошил легкий ветер; он вздохнул полной грудью, раздул ноздри, почувствовав резкий привкус соленой пены, доносившийся с моря. Пахло кровью. Такие ночи служили богам пергаментом, на котором они писали судьбоносные пророчества. Чернилами были плывущие по небу звезды, в их тусклом свете и беспорядочном расположении мудрецам виделись события грядущих дней, предостережения о непостоянстве Фортуны.
Пока люди готовились к предстоящей битве, Гримнир краем присущего смертным сознания чувствовал, как собираются и другие. Привлеченный его клятвой Великий волк натянул свои цепи, изогнулся и свернулся кольцами Змей. Биением сердца звучали боевые барабаны, призывая в свидетели беспокойные души каунар,  созывая их на задворки Мидгарда. Во тьме загорелись глаза призраков, и Гримнир почувствовал на себе их оценивающий взгляд. Среди них он узнал и Гифра, воспитавшего его, как собственного сына; узнал Хрунгнира, прозванного недругами Гренделем, – его глупое тщеславие и положило начало всей этой игре; узнал мать, Скрикью, свирепствовавшую в бою не меньше других воинов. Наконец во тьме показались и очертания беспощадного одноглазого Балегира, самого могущественного из Девяти отцов каунар. 
– Мне ничего от тебя не надо, – сказал он, устремив взгляд за Каррай Ду. – Пф! Что ты можешь предложить такого, чего я не получил бы в избытке острым клинком? – Вдалеке под горой мерцали сквозь частокол деревьев рыжие огни Дублина, за шепотом и вздохами морского ветра он слышал отзвуки застольной песни. – Я последний из нашего народа. Со мной исчезнет и наша кровь. – Гримнир взглянул на призрачные фигуры – с такими же клыкастыми ухмылками, как у него. – Но если суета и буря мечей приведут меня к вам – если наконец-таки грянет Суд Одина – тогда, клянусь вам, сородичи мои, мою смерть запомнят надолго!

Глава 30

Появившаяся из вороньего вихря на плоской темной крыше башни Кварана женщина была похожа не на холодную собранную дублинскую ведьму, а, скорее, на дрожащую бродяжку. Взъерошенная, голая выше талии, в разорванном платье, Кормлада стояла на коленях и в ужасе качалась из стороны в сторону. Из ее рта и носа струилась кровь, на щеках, руках и бледной груди темнели царапины. Молчаливые северяне, поджидавшие ее с опущенными копьями, слишком хорошо понимали, что женщину перед ними жестоко изнасиловали. Двое отступили, пропуская в круг Бьярки Полудана и его неотлучную тень Драугра.
Бьярки щелкнул зубами.
– Не ожидал такого.
Заслышав его голос, Кормлада бросилась к нему; она сыпала бессмысленными проклятиями, призывала богов, чьи имена лучше не произносить вслух ночью, когда в воздухе витает кровь. Драугр схватил ее прежде, чем она успела прикоснуться к Бьярки; поймал ее молотившие в воздухе руки и низким голосом что-то ей зашептал, успокаивая и утешая. Понемногу Кормлада перестала отбиваться и наконец обмякла в обхватившей ее руке, словно безвольная кукла.
Бьярки подошел ближе и взял ее за подбородок двумя пальцами, вынуждая поднять на него глаза.
– Полагаю, ты не справилась с заданием.
– Сокруши эту гору, – прошипела она, заходясь кровавой пеной из разбитых губ. – Призови свое мастерство и обрушь ее этому ублюдку на голову! Вырви из чрева земли ее кости и перемели Каррай Ду в пыль!
Бьярки рассмеялся.
– Убить муху топором? Я так не думаю. Нет, я найду другой способ поймать ублюдка. Этим, – он обвел рукой копья, – я лишь попытал удачу. – Он хотел уже обернуться, но замер и скосил на Кормладу глаза. – Предупреждаю: очисти свое лоно – если в тебе прорастет его семя, я убью и приплод, и тебя вместе с ним. Будь проклята дочь королей! Я не потерплю у себя под носом мерзкого полукровку!
Кормлада не ответила – убийственный взгляд, который она бросила на Бьярки, сказал все за нее.
– Пусти меня, – пробормотала она Драугру. Тот помедлил, озабоченно хмуря брови. И Кормлада оттолкнула его. – Убери от меня свои грязные руки! Будь ты проклят! Будьте вы все прокляты!
Драугр отпустил ее; Кормлада пошатнулась и вновь рухнула на колени, ее худые плечи задрожали от мучительных всхлипов. Драугр знаком велел остальным уйти и отступил от нее.
– Какая трогательная забота, – насмешливо фыркнул Бьярки. – И вновь обратился к Кормладе: – Соберись. У нас гости, и они захотят увидеть награду, за которую приплыли бороться.
Полудан развернулся и спустился с крыши; Драугр, помедлив, ушел вслед за ним. Через несколько минут целая и невредимая Кормлада поднялась – такая же холодная и собранная, как в момент, когда покинула Каррай Ду; наведенные ей чары остались – на камнях всхлипывала и выкрикивала проклятия ее бледная копия. При виде нее Кормлада презрительно скривила губы; один тайный знак – и ее взъерошенное сломленное подобие обернулось туманом, которое разорвал на мелкие клочки ветер. Она сузила глаза, полные губительного черного льда.
– Легковерный дурак. Повелся на простейший трюк.
К ней присоединился Круах. Вместе они спустились в сердце башни Кварана.
Снизу доносились раскаты хохота – в тронном зале держали совет короли. Кормлада тенью скользнула по ступеням мимо своих покоев, к галерее; там во тьме ей представилась возможность наблюдать за развернувшейся внизу пьяной сценой. Поистине примечательное сборище бродяг: Бродир, Сигурд и их тэны шумели и пили наравне с норманнами Дублина, которых возглавлял ее сын Ситрик – и сын Олафа Кварана не давал обносить себя медом. За другим широким столом она заметила своего брата Маэл Морду, который брал одну из ее служанок под одобрительные крики Черного Осны и благородных капитанов Лейнстера. Когда к толпе присоединились Бьярки и не отходивший от него ни на шаг Драугр, приветственные крики стали еще громче. Сигурд подал им рога с пенным элем и настоял, чтобы они наверстали вместе с хозяевами праздника. За столом Мэна завязалась ссора, но даже обнаженные клинки и кровопролитие не смогли испортить их вакханалию.
В полной уверенности, что ее не побеспокоят, Кормлада вышла из галереи. Заперла двери своих покоев. Круах наблюдал за ней с привычного насеста, склонив набок голову и поблескивая тусклыми глазами. Кормлада соединила кончики пальцев. В тяжелом от фимиама воздухе повис вопрос: как?
– Как заставить его поменять план и возглавить войско?

Круах нахохлился.
Прочен хауберк
бесчестья и позора,
однако и в нем есть
прореха одна.
Засела в груди
нечестивой заноза,
сестрица тщеславия,
самонадеянность.

– Его величайшая слабость, – кивнула Кормлада. В этом был смысл. Она достала из сундука у стены, около обтянутой парчой лавки, треугольный кларшах , маленькую арфу, столь любимую ее народом. Ее рама была сделана из ивы и дуба, изящную резную шею украшала инкрустация из кости; двадцать девять ее струн были из сученой серебряной проволоки, а тридцатая – из черного железа, упавшего с неба. Кормлада опустилась на стул с прямой спинкой и наиграла кончиками пальцев зловещую мелодию.
– Его самонадеянность, – сказала она. – А он гордец. Он гордится своим хитроумием, гордится ложью, гордится стремлением заполучить то, что не принадлежит ему по праву.
Кормлада сощурилась, когда в мелодии наметился нежный мотив; дым благовоний, пойманный в ловушку ласковых звуков, начал собираться в бесплотные фигуры – они танцевали, сплетались друг с другом…
И Дублинская ведьма, коварно улыбнувшись, запела.

Глава 31

Ирландский лагерь осветило восходящее солнце, и спавшие под кроваво-красным небом гаэлы и их союзники, вздрогнув, очнулись от сна. По траве долины реки Лиффи ползла дымка, резко пахнущая дымом сгоревших крестьянских лачуг, тлеющих лагерных костров и костров погребальных, на которых ирландцы сожгли мертвых врагов; выгнанные из палаток, зевающие еще мальчишки, пошатываясь, плелись к верховью реки за водой, а воины постарше тем временем готовились завтракать оставшимися с вечера овсяными лепешками, кашей и мясом. Вернувшиеся к своим людям вожди рассказывали, что принц Мурроу решил вести боевой отряд за реку.
– Да, – говорил капитан галлогласов, вгрызаясь в кусок вареной свинины, – поедем в Фингал и Хоут, парни. Попотчуем клятых данов их же угощением?
Слушавшие с мрачной решимостью кивали. В ход пошли точильные камни, и звук, с которым воины затачивали острия своих копий, топоров и мечей, походил на шипение хищного зверя.
Меж палатками пополз скрежет камня по стали, такой же отчетливый, как боевой клич. Он отдавался эхом от стен стоящего на вершине холма монастыря, и молодые монахи, молившиеся у Креста Кинкоры, чувствовали, как ползут по спине мурашки. Этот звук долетал даже до королевского шатра, где в тихих раздумьях стоял коленями на молельной скамье Бриан мак Кеннетиг. Заслышав готовящихся к битве воинов, он напрягся; поднял голову и нашел взглядом выкованную в королевстве Дал Каш изящную секиру там, где оставил ее стюард, – висящей на кожаном темляке, на стойке. Вид секиры, шорох точильного камня, запах дыма… все это напоминало королю о давно прошедшей юности. Он тосковал по дням, когда не Мурроу и не Доннхад, второй его сын, а он сам возглавлял набеги на земли врага; напоминало о времени, когда его чаша была полна сладкого вина, выпитого временем и немощью до горьких остатков.
Бриан тряхнул головой.
– Сентиментальный старый дурак, – пробормотал он. Хрустнув суставами, он поднялся с молельной скамьи и позвал управляющего. На зов короля откликнулся Рагнал из Корка, облаченный в те же тунику и штаны, что и прошлой ночью. Бриан вскинул бровь.
– Все еще помогаешь идущим за войском беднякам, да?
– Мне еще многое предстоит искупить, сир, – ответил Рагнал. – И ни один человек до сих пор еще не сбивался с пути истинного, следуя примеру Господа.
Рагнал был на десяток лет моложе Бриана и успел прожить больше жизней, чем многие могут сосчитать: ему довелось побыть морским разбойником, мистиком, купцом, вором и рабом. Несколько лет назад Бриан в жесте милосердия пожаловал Рагналу свободу от ярла  Корка и получил взамен ярого сторонника.
Король опустился на свою лежанку. Помассировал одеревеневшими пальцами бедро, пронзенное когда-то до кости копьем. Хотя и эту, и дюжину других ран Бриан получил в победоносных боях, из-за них он чувствовал себя скорее калекой, нежели королем. Он напрягся.
– Кого Мурроу поставил в караул?
– Уи Руэрка, сир, как вы и приказали. Они охраняют реку и дорогу к Дублину, – ответил Рагнал. – Старый Донал мак Эймен и его скотты охраняют западную дорогу из низины Долкана.
Король приподнял бровь.
– На случай, если нас предаст Малахия?
– Ваш сын прозорлив, сир, – пожал плечами Рагнал. – Здесь яблоко действительно упало неподалеку от яблони. Мурроу боится за вас – Малахия отказался от совместного набега на Хоут.
– Старые яблони Эриу с возрастом стали чересчур недоверчивы и сонливы, – ответил Бриан. – Дюжину лет назад в ответ на это оскорбление я насадил бы голову Малахии на пику. А сейчас… – Король вздохнул. – Что ж, это неважно. Пусть седлают моего коня. Придется самому поговорить с этим старым сварливым ублюдком.
– Как пожелаете, сир, – Рагнал поклонился и повернулся к выходу из шатра; передав приказы короля, он замешкался на пороге. Снаружи витала над лагерем золотистая дымка тумана, и роса превращала траву у монастыря Святого Майнэнна в вышитый драгоценными камнями ковер. – Этой ночью я услышал одну историю, сир. Сказку – мне рассказала ее девушка, одна из тех, кто идет за войском. Поистине примечательная история.
Бриан поднялся и подошел, прихрамывая, к Рагналу, оперся на узловатую руку управляющего. Они шагнули под яркое утреннее солнце вместе.
– Примечательная, говоришь? Ты не бросаешься такими словами, друг мой.
– Нет, сир, – ответил Рагнал. – И не в моей привычке просить об услуге…
– Ты хочешь, чтобы я выслушал эту женщину?
– Я… Мне кажется, что это необходимо, сир.
Под холмом, где еще час назад собирался народ для набега на Хоут, стояла кучка гаэлов: облаченные в кольчуги воины Дал Каш, охранявшие короля, приближенные из числа родичей по клану и духу, облаченные в сутаны священники, – всех взволновало появление короля; они тревожились о его здоровье и беспокоились из-за его все увереннее бравшей свое немощи. Юный паж подвел к королю великолепного белого жеребца; Рагнал помог Бриану залезть в седло.
– В воздухе слышна зловещая музыка, сир, – пробормотал старый норманн. – Песнь рока, созывающая с севера мрачных дочерей Одина.
Бриан нахмурился.
– И за кем же они явятся?
Но Рагнал не знал ответа.
Верховный король Эриу наклонился.
– Когда я вернусь, приведи ко мне эту женщину. Любая сказка, после которой ты вспоминаешь годы язычества, и правда примечательна.
Затрещали, захрустели упряжи – гаэлы тронулись вслед за своим королем на запад, к низине Долкана. Вскоре Рагнал остался один. И молчаливый норманн, бывший когда-то морским разбойником, мистиком, торговцем, вором и рабом, сердито посмотрел в небеса…

Глава 32

Яркий солнечный свет озарил учиненный в тронном зале Дублинского замка погром. На взгляд Драугра, чей пьяный сон прервал надоедливый слуга, комната напоминала место побоища; среди обломков столов и перевернутых скамей валялись полуголые люди, гаэлы сплелись с галлами в одно плотное воняющее потом полотно. Драугр закашлялся. Он наклонился и сплюнул в лужу пролитого эля, смешавшегося с кровью и рвотой. Под ногами валялись осколки разбитой посуды. А перед ним стоял молодой паренек с жиденькой каштановой бородой и татуировками на щеках. Его длинная белая туника промокла от свежей крови. Он взволнованно смотрел по сторонам.
Драугр с трудом поднял на него единственный глаз. В мальчишке он узнал сына жреца Агаутра.
– Чего говоришь?
– Лорд Бьярки? – запинаясь, проблеял тот. – Знаки… они… он должен это увидеть! Быстрее!
Драугр со стоном поднялся на ноги. Хоть он и был вчера мертвецки пьян, угрюмому дану хватило самообладания притащить себе из соседней комнаты скамью и защитить ее от толпы. Один из его топоров лежал на мокрых каменных плитах, второй по рукоять застрял в окровавленном черепе мертвого норманна.
– Парень, – пробормотал Драугр, – сегодня быстрее уже не получится. Жди здесь.
Держась за поясницу, он не слишком-то осторожно двинулся к королевскому помосту, где на троне Шелковой Бороды лежал закутанный Бьярки с нахлобученным на лоб на манер короны гнутым медным подсвечником. Волосатые животы подрагивали от храпа, мужчины постанывали и ругались, кашляли и рыгали. Вскрикнула женщина, напомнив Драугру, как доказал вчера свою необычайную ценность Маэл Морда – не как король, правда, а как сводник: он призвал в замок всех знакомых шлюх, проституток и грошовых потаскушек дублинских борделей. И это уже после того, как морские разбойники закончили с последней рабыней под крышей Ситрика.
– Бьярки, – позвал Драугр, взобравшись по ступеням низкого помоста. Одно из вороньих знамен сорвали с крепления, чтобы укрыться; второе висело косо и пестрело темными отметинами по нижнему краю, который кто-то пытался вчера подпалить. – Бьярки, чтоб тебя! – Полудан всхрапнул и заворчал себе под нос. Драугр пнул ножку трона. – Просыпайся, ублюдок ты желтушный!
– Иди докучай кому другому, ворона старая, – прохрипел Бьярки.
– Тебя призывают.
Бьярки приподнял голову, и самодельная корона, соскользнув вниз, с грохотом покатилась по ступеням. Скривившись, он приподнял пальцем желтое веко.
– Кто посмел?
Драугр махнул рукой себе за спину, на заляпанного кровью мальчишку.
– Твой ручной жрец.
Теперь открылись уже оба глаза – и взгляд Полудана, даже подернутый хмельной пеленой, все равно мог плавить железо.
– Мальчик, это что, какая-то шутка?
Юноша задрожал и замотал головой.
– Мой отец, милорд. Он послал меня вас найти. Знаки… Вы должны это увидеть.
– Ах, должен?
– Прошу вас, милорд!
Бьярки посмотрел на Драугра. Тот вяло пожал плечами.
– Это ты у нас вроде дока в знаках. Вот тебе и шанс это доказать.
– Тьфу!  На хрен иди со своими клятыми знаками! – И все же Полудан поднялся с трона. Он потянулся, огляделся, хрустя суставами и позвонками в плечах и горбатой спине. – Жаль, здесь нет мак Кеннетига. Что за жалкое стадо! Один хренов ирландец с ножом – и можно вновь править империей.
– Повезло нам.
– Прошу, милорд! Скорее! – повторил сын жреца.
– Иди уже, крысеныш! Я за тобой. – Бьярки сошел, пошатываясь, с помоста и поплелся по залу вслед за парнишкой. Драугр не отставал – лишь ненадолго замешкался, чтобы вернуть себе свои топоры. Никто из них не увидел в тенях галереи у них над головой изможденного осунувшегося лица Кормлады, следившей за ними с тонкой усмешкой, кривившей ее бледные губы.
Чтобы пробраться к храму из тронного зала в самом сердце Дублинского замка, нужно было совершить путешествие в тысячу шагов – по арочным переходам, вверх по узким ступеням, мимо конюшен и через кухни – по счастью, почти все время в полумраке. И лишь в конце пути Бьярки пришлось выйти на свет немилосердного утреннего солнца. Щурясь, он толкнул плечом тяжелые двери храма. Когда глаза вновь привыкли к полумраку, перед ним открылась во всей своей красе бойня.
На перепачканном кровью полу лежали восемь обнаженных жертв – ирландских пленников и выбранных на рынке рабов. Всех их задушили и распотрошили, их кишки вились по камням, словно ленты плоти; девятый лежал, растянувшись на алтаре, со вспоротым животом. На его шее все еще виднелась петля шелковой струны, оборвавшей его жизнь. А над ним стоял заляпанный кровью Агаутр, казавшийся омерзительным в тусклом свете – его руки были по локоть перемазаны подсыхающей кровью и внутренностями мертвецов. Он вырвал один из органов, посмотрел на него и бросил к ногам Бьярки. Кусок мяса упал на пол с влажным шлепком.
– Всеотец сказал свое слово!
– В чем дело, Агаутр? – спросил Бьярки.
Агаутр в умоляющем жесте воздел руки к небесам, скрывавшимся за завесой дыма благовоний. Он был безумен, Бьярки в этом не сомневался.
– Девять раз изъявил свою волю Распятый! Девять раз сочился из печени желтый сок – эти органы, эти предвестники войны переполнены кровью! Девять раз предсказали внутренности судьбу нашего народа! Знаки ясны! Предзнаменования не врут!
– О чем ты все завываешь? Говори прямо!
– В день, что наступит после завтрашнего, разразится битва, – ответил Агаутр.
– Да. И что?
– Один повелевает тебе возглавить войска под стенами Дублина! Всеотец избрал тебя, Бьярки Полудан! Посмеешь уклониться от чести, которую оказывает тебе Распятый, – и твой народ сокрушат те, кто клялся в верности Белому Христу! Так написано в плоти мертвецов!
Бьярки мгновенно протрезвел, его глаза сузились.
– Ты уверен?
– Девять раз читал я одни и те же знаки. Такова воля Одина.
– Прочти еще раз.
– Ты избран, Полудан! – ответил Агаутр. – Ты сомневаешься? Девять – это священное число. Лишь девять раз разрешают боги…
– Боги разрешат и в десятый! – отрезал Бьярки.
Развернувшись, он схватил за горло сына Агаутра. Отец поспешил к нему, но остановился; с мрачной решимостью на лице он сбросил девятую жертву на пол храма, тело упало в месиво из крови и соков, образовавшееся у подножия алтаря.
– Не бойся, сын мой. Всеотец ждет среди теней, он поприветствует тебя с распростертыми объятиями.
Но настроение отца ничуть не успокоил мальчишку, и тот забился в руках Бьярки, пытаясь оторвать от шеи сжимавшие ее, словно железные прутья, длинные пальцы. Полудан потащил его к алтарю, через лужи крови и кучи вырванных кишок, приподнял его над землей, будто пушинку, и с силой швырнул на стол для жертвоприношений. Агаутр удерживал продолжавшего отбиваться сына, пока Драугр, ринувшись вперед, разорвал на нем тунику, оголив бледный безволосый живот.
– Услышь меня, Один! – завопил Бьярки. – Всеотец, мудрейший из мудрецов, прими в дар эту жизнь!
Он медленно сжимал горло мальчишки, пока не хрустнула гортань, неотвратимо лишая его воздуха и жизни. Еще не перестали подрагивать в предсмертной агонии ноги парнишки, как Полудан принял из рук Агаутра ритуальный кинжал и вспорол все еще двигающееся тело от груди до пупа, словно мясник, готовый разделать говяжью ляжку. Брызнула горячая кровь; от взрезанных внутренностей поднялись пар и вонь непреодолимого отчаяния. Бьярки храбро погрузил руку в самую глубь смердящего тела мальчишки. Вгляделся. Он чувствовал скользкую кровь, жизненные соки, те вместилища плоти, где таилась anima.  Он искал знаки… и он их нашел. В окрасе внутренностей, в тяжести селезенки и изгибах кишок, повторяющих резьбу на перекладинах храма; в грозно налившейся кровью желтой печени; в сердце, так и рвавшемся наружу из костяной клети…
Помедлив немного, – все это время Агаутр заглядывал ему через плечо, а Драугр ждал, затаив дыхание, – Бьярки Полудан обреченно уступил.
– Все так.
– Я же говорил тебе, – пробормотал Агаутр. – Такова воля Одина.
Бьярки кивнул. Воистину,  воля самого Одина. Если он сам не поведет норманнов против гаэлов, битва закончится резней. Дублин утонет в бушующем пламени, а жаждущие мести христиане распнут его так же, как римляне распяли когда-то их Бога. Десять человеческих жертв пророчат одно и то же. Один избрал его, Бьярки Полудана, отстоять Старые времена, привести северян к победе.
Всеотец выбрал его. 
Раздувшийся от гордости Бьярки выпрямился. Он поднял к исчезнувшим в дыму небесам окровавленный нож.
– Один! – зарычал он. – Один! Взгляни на меня! Я принимаю твое покровительство! И я не подведу тебя!
В отдалении, словно в ответ на его слова, раздался насмешливый крик ворона…

Глава 33

Кормак О’Руэрк прикрыл от яркого солнца глаза и посмотрел на плывущие в глубь страны темные клубы дыма. Горели Фингал и богатый полуостров Хоут. Усадьбы, деревни, поместья норманнов и ирландцев – ублюдков, присоединившихся к королю Ситрику… и ко всему только руку протяни. Там добивались славы и богатства, пока он сидел здесь, на южном берегу Лиффи, в милях от славной, без всякого сомнения, битвы, и следил за дорогой, по которой поедет только идиот. А все потому, что Бриан мак Кеннетиг к концу жизни выжил из ума.
– Чтоб его, – пробормотал О’Руэрк в сотый раз. – Чтоб его черти драли!
Вождь воинов Коннахта отвернулся. Не было больше сил на это смотреть; от мысли, что его враги радостно набивают карманы трофеями давно осевших на их земле морских разбойников, у Кормака вскипала кровь. Его люди, которым вчера досталась честь вести за собой авангард, теперь ехали шагом по низкому холму, между рекой, дублинской дорогой и ирландским лагерем в Килмейнеме. Они ворчали и жаловались на свое бесполезное занятие – и О’Руэрк не мог с ними поспорить. За дорогой легко могли присмотреть один или два воина, а вместо этого Мурроу – без сомнения, по наущению отца – отрядил всех Уи Руэрков Лох-Гилла? Кормак кипел от злости; несмотря на его проступок, наказать за него весь клан значило нанести оскорбление, требующее отмщения. Но как это сделать? 
Местность тут была болотистая и равнинная, если не считать нескольких возвышенностей, как эта, и за редкими деревцами и остатками древних каменных стен, давно разрушенных наводнениями, было не спрятаться. По правую руку возвышалась вдали мрачная вершина Каррай Ду, вместе с другими пиками гор Куалу нависая над лесистыми предгорьями.
Кормак обернулся на резкий свист.
Один из воинов Коннахта, сидевший в седле на расстоянии полета стрелы от него, указал на дублинскую дорогу; нахмурившийся О’Руэрк заметил в той стороне какое-то движение. Из высокой травы на обочине дороги показалась облаченная в черные одежды фигура с покорно поднятыми вверх руками. Когда она двинулась вперед, Кормак заметил в ее походке нечто пугающее – словно кто-то научил волка ходить на задних лапах. Но с такого расстояния было сложно разглядеть хоть что-то, кроме слоев тряпья, скрывавших лицо незнакомца.
Парни О’Руэрка изогнулись в седлах и подняли копья, словно желая проверить, решится ли он еще на один шаг. Но тот, человек или чудище, был достаточно умен, чтобы понять. Он остановился и убрал руки от висевшего на поясе клинка. Должно быть, он что-то сказал – Кормак видел, что парни обмениваются озадаченными взглядами. К незнакомцу подтягивалось все больше всадников, и сам О’Руэрк, выпрямившись в седле, тронул каблуками сапог бока коня.
И когда тот рысью подскакал ближе, Кормак О’Руэрк из Лох-Гилла услышал голос существа; в тот же момент он понял, что, хотя голос принадлежал мужчине, тот мог и не быть человеком.
– Ваш король, – произнес незнакомец. – Пф!  Кто из вас, мешков с дерьмом, может отвести меня к королю, а? У меня для него послание, – он говорил со странным акцентом, не только смешивая датское и норманнское наречие, но и используя странные иноземные слова.
Конь О’Руэрка встал. Но отступить назад упрямая скотина тоже отказывалась. Она прижала к голове уши и сердито фыркала на незнакомца. Кормак похлопал коня по холке.
– Ты из данов или из норманнов, друг?
– Не из тех, не из других, – ответил чужак.
Его доспех был необычен: рубаха из железных колец, килт из конской шкуры, сандалии, похожие на те, что на глазах Кормака вытаскивали из древних римских могил, и длинный сакс в потертых кожаных ножнах. И все же О’Руэрк чувствовал, как при виде незнакомца встают дыбом волосы на затылке, – его темная кожа, слабый намек на красные глаза, которые тот прятал под грубым капюшоном, и то, что к нему не решались подходить лошади, – все это вызывало единственное желание – немедленно вспороть чужаку брюхо. Но О’Руэрк удержался.
– Мне нужно к старому королю.
– К королю Бриану? И зачем же тебе нужно к доброму королю Бриану?
– Не твоего ума дело, слизняк!
Кормак прищурился. Перекинул ногу через седло и спрыгнул на землю; его люди, тоже инстинктивно жаждущие исколоть незнакомца копьями, пока он не рухнет кровавым месивом к их ногам, отвели коней в сторону, чтобы Кормак смог встать с чужаком лицом к лицу.
– Так вбей в свою чертову башку немного хороших манер! Я вождь Уа Руэрков. Это моя дорога. Хочешь видеть короля? Убеди меня тебя пропустить.
Кормак почувствовал, как ощетинился незнакомец. Из глубокого капюшона послышалось странное сопение. Жилистая рука чужака с длинными, как звериные когти, ногтями поднялась к поясу и застыла у костяной с серебром рукояти сакса, потертой от частых боев.
О’Руэрк подобрался, готовясь к внезапной атаке; вот что за чувство он испытывал при виде этого демона в человечьем обличьи – он ощущал его жажду кровопролития. Но вместо этого незнакомец грубо и невесело хмыкнул, словно виселица скрипнула.
– Пф!  Все вы, христоверы, одинаковые! Я хочу оказать вашему королю услугу и вот что я получаю взамен? Вы хотите загнать меня, как кабана на убой? Кто там в траве? – спросил он, кивнув влево. – Еще парочка жалких ублюдков со стрелами на тетиве?
– С пращой, – поправил О’Руэрк.

– Вот как! Живьем брать будешь, да? И что потом? Пытки? Неблагодарный червяк! – Незнакомец опустил голову и сплюнул, а потом широко развел руками. – Поверь мне на слово, говнюк: если ты замыслил именно это, то лучше бы тебе меня нахрен прикончить, потому что когда я спасу ваши жалкие шкуры от датской западни, я тебя найду! Я сломаю тебе спину и выпью костный мозг, христовер! Имиром клянусь!
Несколько долгих секунд Кормак О’Руэрк разглядывал мрачную фигуру незнакомца. Взвесив его слова, Кормак понял, что, несмотря на внутреннюю жажду прикончить тварь, не может ей возразить.
– Что ты сказал про данов?
Чужак потряс головой.
– Nár!  Этот лакомый кусок не для таких, как ты. Веди меня к своему королю.
О’Руэрк вздохнул.
– Ты отдашь нам оружие и позволишь связать тебе руки? У тебя грозный вид, друг мой, я все думаю, какую богопротивную пакость ты замышляешь.
– В жопу вашего бога. – Незнакомец невероятно бережно вытянул из ножен сакс и воткнул его острым концом в землю перед собой. – Идем, мы теряем время.
О’Руэрк нагнулся и поднял украшенный рунами клинок, а затем направился к своим людям.
– Как твое имя?
– Имен у меня много, но что тебе за дело до них, свинья? – незнакомец сбросил капюшон. Воины О’Руэрка отпрянули, увидев безобразное лицо, дикое и заостренное. В нагоняющих ужас красных глазах чудовища не было страха, в изгибе губ даже чудилась тень насмешки – словно он знал страшную тайну, недоступную остальным.
И пока один из Уи Руэрков обвязывал протянутые чудищем руки веревкой из плетеной кожи, Кормак раздумывал, что за дьявольскую сделку он только что заключил.

Глава 34

Под стенами Дублина, у устья реки Лиффи сидел на мокром песке длинного пляжа Бьярки Полудан – он смотрел, как ведут по отливным волнам свои драккары морские разбойники. Солнце садилось, а их союзники с Мэна и Оркнейских островов, как ни посмотри, массово спасались бегством – бросались в воду, как крысы, бегущие с горящего корабля.
По крайней мере, Бьярки надеялся, что выглядело это именно так.
– Думаешь, они смотрят? – спросил Маэл Морда. Завернувшись в плащ, мятежный король Лейнстера стоял в отдалении от Бьярки, тощий и полный сомнений.
– Они смотрят. Они подумают, что наш союз распался: наверное, что перессорились, деля награду. Руку готов на отсечение дать, что полудурок Мурроу, заслышав об этом мнимом повороте событий, нынешней ночью хорошенько его отпразднует. Завтра мы застанем этого клятого христовера ползающим на коленях.
Бьярки посмотрел вдаль, туда, где выходил в бухту черноносый корабль Бродира. Лорд Мэна стоял у резной гальюнной фигуры и сыпал ругательствами, взывая к предкам, чтобы те выровняли крен корабля. В противоположной части залива гремел голос Сигурда, отвечавшего на оскорбления Бродира своими.
– Похоже на дешевый балаган.
Бьярки поднялся с песка и повернулся к Маэл Морде. Его глаза ярко горели в угасающем свете дня.
– У тебя есть план получше, сын Мурхады?
Король Лейнстера решил проявить характер. Он распрямил плечи и встретился с Бьярки взглядом.
– Вы чужеземцы, – презрительно фыркнул он. – Вам никогда не понять ирландцев. Хочешь, чтобы Мурроу вышел на бой? Просто скажи ему, когда и где, и он придет. Сынок Бриана небольшого ума.
– Да, это так – как и ты. Мой план позволит нам застать его врасплох. Он думает, что ему дадут перевести дух и помолиться своему бесполезному богу. А ты что, м-м? Волнуешься о завтрашнем сражении?
– Любое восстание оплачивается кровью, и военные потери не за горами. Чего я совсем не хочу – так это идти на заклание, как телок. Кто знает, вернутся ли наши союзники?
Бьярки усмехнулся.
– Эти жадные ублюдки? Они вернутся – звон мечей, возможность прославиться и жажда трофеев им милее жизни. На рассвете мы с тобой поведем войска из Дублина и Лейнстера по старому мосту, на поля Клуэн Тара меж реки Толки и Томарского леса. Корабли Бродира и Сигурда причалят к берегу у нас в тылу. И оттуда мы двинемся вперед. – Бьярки остыл. – Эта битва угодна самому Одину. По воле Одина мы завтра встретимся с гаэлами, вопреки воле их Распятого Бога. И во главе войска будет стоять избранник Одина. Разве можем мы проиграть?
– Можем – ведь Один ненавидит лжецов! – разнесся у Бьярки за спиной грозный голос. Полудан повернулся и оказался лицом к лицу с разъяренным королем Дублина. Ситрик, облаченный в хауберк из железных и серебряных колец, с тяжелым палашом на поясе, шел по мокрому песку навстречу своему сопернику. Следом за ним осторожно ступал Драугр, а позади маячила его бледная мать Кормлада. – Вот поэтому ты и проиграешь – ты осквернил знаки в угоду своим замыслам! Воля Одина, чтоб тебя!
– Следи за языком, мальчишка!
– Мальчишка?  Наглая тварь! Как ты это сделал, а? Подкупил жреца моим золотом, или это все твои проклятые фокусы?
– Ничего я не делал, мелкий ты тупица! – огрызнулся Бьярки. Они с Ситриком пошли по кругу, точно две акулы, ждущие, пока запах крови пробудит в них безумие и жестокость. – Одно предзнаменование подделать можно… но десять?  Даже мое искусство не так могущественно! Нет, это слова самого Всеотца! Это…
– К чему эта игра, – сказал Ситрик. – Сейчас перед тобой только мы, и мы знаем, что у тебя на уме, дурень! Ты украл моих воинов, ты украл мои деньги, украл мой город, а теперь хочешь украсть и возможность прославиться в бою? Ты забываешься, Полудан!
Поросшее щетиной лицо Бьярки исказила ярость. Хотя при нем не было ни оружия, ни доспеха, он ринулся к Ситрику и встал почти нос к носу с дублинским королем.
– Я ничего не крал, жалкий щенок! Это мои планы и замыслы прославили твое имя, и ты перестал быть всего лишь бесхребетным сынком трижды отданной замуж шлюхи! Кто отослал тебя из страны, чтобы заручиться поддержкой Бродира и Сигурда? Кто укрепил твои стены и обучил твоих бойцов сражаться, как герои древности? А что сделал ты, маленький Шелкобород, кроме того, что ныл и цеплялся за материнские юбки?
Ситрик бешено заревел, в глазах зажглась жажда крови; он отшвырнул Бьярки и схватился за рукоять палаша. Полудан пошатнулся и чуть не упал на скользящий под ногами мокрый песок. Но не успел король Дублина вытащить клинок из ножен на ширину ладони, как его по-медвежьи обхватили со спины крепкие руки Драугра. Ситрик попытался вырваться, попытался ударить Драугра затылком в лицо, но старый дан был умелым бойцом. Он прижимал короля близко к себе, сжимая его в железном кольце рук.
Бьярки навис над Ситриком – в обманчивых сумерках горбун казался еще выше. Он впечатал мозолистый кулак королю в челюсть, сломав ему зубы, отчего тот зашелся кровавой пеной. Драугр удерживал его на ногах. Кормлада ринулась было вперед, но замерла. Маэл Морда просто наблюдал. Еще один оглушительный удар – и Ситрик обмяк, ладонь на рукояти меча разжалась. Схватившись за его прославленную бороду, Бьярки принудил его вскинуть голову, несмотря на текущие по лицу кровь и сопли. Другой рукой он достал из ножен палаш Ситрика. Полудан поднес вороненый клинок к его горлу.
Кормлада угрожающе зашипела; Бьярки бросил на нее злобный взгляд, но смолчал. Он вновь взглянул на Ситрика. На лице короля не было страха, на презрение он отвечал одним лишь презрением.

– Стоило бы прикончить тебя здесь и сейчас! – рыкнул Бьярки. – Но ты еще можешь мне пригодиться. Завтра слава достанется мне, мальчишка. Такова воля Одина. Боги решили, что твое место за стенами, рядом с матерью, – он кивнул Драугру, и тот, отпустив короля, толкнул его на песок. Бьярки воткнул клинок Ситрика в землю рядом с его головой и опустился на колени. – Если к концу дня я дарую тебе право и дальше зваться королем Дублина, не говоря уже о жизни, то лишь по доброте душевной!
Бьярки поднялся и вразвалку пошел прочь с пляжа, прихватив с собой Драугра. Маэл Морда немного помедлил. Хотя Ситрик и был ему родным по крови, он не чувствовал особой привязанности к племяннику; он знал, в чьих руках власть, и до поры до времени собирался следовать приказам Бьярки. Молча развернувшись, он поспешил за ним вслед, словно послушный пес.
Осталась только Кормлада – она подошла к сыну. Ситрик сплюнул кровь и оттолкнул ее.
– Вот и все! – прохрипел он сквозь сломанные зубы. – Я позволил ему унизить меня, как ты и просила… а теперь объясни, зачем! На что я променял свою честь и честь дома Ивара?
– На месть, – ответила Кормлада.
Король Дублина моргнул. И в этот раз принял помощь матери. Опершись на нее, он с усилием поднялся. В ушах еще звенело от ударов, перед глазами плавали мушки. Он утер тыльной стороной ладони пену с бороды и попытался сосредоточиться на бледном материнском лице.

– Что это значит?
– Я пришла к тебе и попросила взбесить его, вытерпеть унижение, даже рискнуть жизнью, чтобы забить последний гвоздь в гроб нашего врага, – прошелестела она еле слышно. – Если все пойдет, как надо, сын мой, то к завтрашнему закату Дублин снова станет твоим.

Глава 35

Те из ирландцев, кто участвовал в набеге на Фингал и Хоут, вернулись в лагерь через час после заката, купаясь в лучах славы. Они везли с собой добычу из полудюжины разрушенных ими усадеб: стада коров и коз; воловьи повозки, доверху груженные мешками, тюками и бочками с награбленным добром; ряды породистых пони; вереницы ослепленных женщин и дрожащих детей, которых собирались продать на невольничьих рынках в Корке и Хлимреке. Весь лагерь высыпал это отпраздновать; был среди глазевших и Кормак О’Руэрк, не настроенный сегодня веселиться. Вождь Уи Руэрков из Лох-Гилла протолкнулся сквозь толпу покрытых пятнами копоти воинов и нашел среди них принца Мурроу.
Принц стоял с отрядом клана Дал Каш и своим сыном Турлоу. Отца и сына шили по одной мерке: они были одного роста и оба унаследовали от Бриана крепость тела. Хотя темноволосому Турлоу исполнилось всего пятнадцать, его секира уже принесла ему печальную славу.
– Не верю я ублюдку, – говорил Мурроу, стряхивая сажу и дорожную пыль и сплевывая под ноги. – Я помню Малахию еще с тех пор, когда мальчишкой был, но я не позволю старому змею встать с копьем у меня за спиной, даже если так велит мне сам Христос.
– Ты думаешь, он предаст нас? – Турлоу кивнул О’Руэрку, приветствуя вождя людей Коннахта и одновременно предупреждая о нем отца. Мурроу стукнул сына по крепкому плечу и наклонился к нему, снизив голос до заговорщического шепота.
– Я думаю, он уже предал, – принц повернулся к своему капитану. – Что слышно, О’Руэрк?
– Вести из Дублина, милорд, – ответил Кормак. – Хваленые союзники Ситрика – люди Мэна и Оркнейских островов – сели на весла. Один из моих парней подобрался так близко, что слышал, как они угрожают друг другу расправой.
– Думаешь, уловка? – нахмурил густые брови Мурроу. – Что сказал на это отец?
– А кто его нахрен знает, милорд.
– Ты что, не доложил королю?
– Сейчас докладываю, – ответил Кормак.
Мурроу с силой дал ему по губам. Капитан Коннахта сдержал удар, поморщился и сплюнул кровь.
– От твоих слов веет мятежом, О’Руэрк, – прорычал Мурроу.
– Да, но зато это честно, – О’Руэрк пошел вслед за принцем к бочке с водой. Мурроу с плеском окунул в нее голову и отпрянул, вода смыла с его лица сажу, пот и кровь этого дня. Принц убрал с глаз волосы и прожег О’Руэрка яростным взглядом.
– Выдернуть можно и честный язык.
– Это не все. Мы с ребятами наткнулись на… кое на что  на дублинской дороге. Я бы сказал, что на демона. Мы связали его и незаметно привели в лагерь.
– Демон? – Мурроу сузил глаза. Хотя его нутро сводило от голода, а руки и ноги ныли, неуверенность – даже страх – в голосе О’Руэрка взволновали его больше, чем ему бы хотелось. – Какой еще демон? Это или человек, или нет…
– Поймешь, как только увидишь.
Мурроу свистнул сыну:
– Идем, парень, – и обернувшись к О’Руэрку, добавил: – Приведи этого своего демона в монастырь. И мы вместе с ним разберемся, раз и навсегда. И если это какая-то ловушка Люцифера, мы хотя бы встретим ее на святой земле.
Кормак О’Руэрк усмехнулся, отвесив небрежный поклон, он исчез в толпе воинов и прибившихся к войску людей. Мурроу, которого обступили вожди Дал Каш вместе с его сыном, направился к руинам монастыря Святого Майнэнна на вершине холма.
Внутренний двор был залит светом. Крест Кинкоры, дар Святого Фланнана, стоял в кругу светильников и ламп. Горели свечи, факелы и жаровни, от тлеющих углей поднимался в воздух сладкий запах драгоценного ладана.
Мурроу увидел сидящего на троне под тканевым навесом отца и стоящего рядом с ним Рагнала; у его ног, устроившись на низкой обитой тканью скамейке, сидела худенькая женщина в длинной выцветшей тунике из серой ткани, покрытой пятнами, рваной и наскоро заштопанной. На ее талии темнел широкий пояс из кожи и зеленой парчи, а медные волосы были подстрижены коротко, как у юноши.
– Отец, – осторожно позвал Мурроу.
Бриан мак Кеннетиг поднял голову и с тихой печалью улыбнулся сыну.
– Сегодня канун распятия Христа, и все же, боюсь, ты принес нам вести, которые соберут на битву воронов.
– Новости важные, – ответил Мурроу, пройдя через монастырский двор к навесу, под которым стоял отцовский трон. Другие вожди, капитаны их союзников-данов и правители Коннахта и Южного Мунстера двинусь за ним следом. – Но нет ли тут лишних ушей ушей?
– Она подруга Рагнала… и моя тоже. Это Этайн из Уэссекса, сын мой.
– Принц Мурроу, – произнесла она на языке данов.
Мурроу кивнул ей, но покосился на короля.
– Теперь мы зовем на военные советы лагерную чернь?
– А зовем ли мы их на смертный бой? На дележ добычи? – ответил Бриан вопросом на вопрос. – Я не настолько спесив, сын мой, чтобы отмахиваться от мудрого слова, где бы оно ни прозвучало. Особенно от тех, за чьи жизни мы поднимаем в бою мечи. Говори. Что за новости ты принес?
Мурроу, помедлив, пожал плечами.
– Фингал в огне, а люди Хаута еще долгие годы будут оплакивать этот день. Что важнее, наш набег, видимо, вызвал разлад в стане нашего врага: союзники Дублина снялись с места и уплыли на свои острова, сир. Может, это уловка, а может, старая вражда между капитанами – особенно если тем пообещали земли, по которым мы прошлись сегодня огнем и мечом.
– Считаешь, язычники делают за нас нашу работу?
– Возможно, – отозвался Мурроу.
В повисшей тишине раздался грубый рык, отдавшийся эхом в задней части монастыря:
– Это ловушка, мелкий ты тупица.
– Молчать! – по этому голосу Мурроу узнал Кормака О’Руэрка. Воины переминались с ноги на ногу и нервно поглядывали друг на друга. Принц обернулся и сердито нахмурился.
– Пф!  Я пришел говорить со старым королем, а не с его слугами! – Послышался звук удара кулаком. Затем кто-то тихо сплюнул и негромко усмехнулся, но так, что кровь застыла в жилах. – Я это запомню, свинья!
– Подведи своего демона поближе, О’Руэрк, – приказал Мурроу.
В толпе вождей и капитанов послышался шепот. Привыкшие к тяготам войны мужчины, суровые и мстительные, когда дело касалось схватки, торопливо крестились и отводили глаза от твари, которую вывел на веревке лорд Лох-Гилла.
Широкая грудь и длинные руки бугрились мышцами, даже кривые ноги и сутулость придавали ему какую-то угловатую мощь. По темной коже змеились нанесенные золой и вайдой татуировки. Тварь мрачно смотрела на воинов сквозь завесу черных волос, в пряди которых были вплетены бусины из серебра, золота и резной кости. Прищуренные глаза горели неугасимой ненавистью.
Даже Черный Мурроу из Кинкоры сделал шаг назад.
– А ты не соврал, назвав его демоном, О’Руэрк.
– Да. Поймали его на Дублинской дороге, сир. Оно…
Тварь зарычала на Кормака, скривив губы и обнажив пожелтевшие клыки.
– Поймали? Пф!  Не ловил ты меня, коротышка!
Этайн поднялась на ноги.
– Он друг, сир.
Король Бриан поднял руку, приказывая всем замолчать, и взглянул на Этайн.
– Об этом… создании  ты говорила? Это тот фомор  из твоей истории?
– Его зовут Гримнир, сир, – ответила она. – И он последний из своего народа, один из каунар  – которых ваш народ зовет фоморами , мой – оркнеями , а северяне – скрелингами . Когда я встретила его, он приносил одни неприятности, он был убийцей и самым жестоким негодяем из тех, что мне доводилось встречать.
– Решила из меня козла отпущения сделать, а, подкидыш? – уже не так уверенно спросил Гримнир; он огляделся, внезапно осознав, в какой попал переплет. И облизал губы мертвенно-бледным языком.
Но Этайн невозмутимо продолжала:
– Я не могу поручиться ни за его честность, ни за порядочность – у него нет ни того, ни другого. Но пока он держал меня в плену, угрожал мне расправой, высмеивал мою веру и заставлял меня противостоять ненависти забытого мира, он спас мне жизнь… дважды, – и она ему подмигнула.
Застигнутый врасплох Гримнир моргнул и зашелся хриплым хохотом.
– Наконец хитрить научилась, проклятая ты маленькая христоверка!
– Ты ему веришь? – спросил король, не зная, что и думать об этом создании.
– Бог свидетель, да, верю. Принц Мурроу, можно мне взять твой нож? – Принц взглянул на отца, и тот кивнул. Скрипнула сталь – Мурроу вытащил тяжелый боевой кинжал и передал его девушке. Этайн подошла к Гримниру, взяла его за руки и перерезала веревки. – Не заставляй меня об этом жалеть, – пробормотала она.
– Так ты лазутчик? – спросил Мурроу, убирая возвращенный кинжал обратно в ножны.
Гримнир размял пальцы и растер перетянутые веревками запястья.
– Я много кто, маленький принц. Но главное, что я не союзник Дублину – пока за его стенами прячется Бьярки Полудан, – Гримнир переводил взгляд от отца к сыну, от короля к принцу. – Он знает, что вы хотите взять их в осаду. Так что завтра они выступят против вас. Отплывшие корабли? Это уловка! Они хотят обдурить вас, застать за празднеством какого-то святого дня, с которым вы, христоверы, так носитесь, и перерезать вас.
– Страстная пятница, – сказала Этайн.
Мурроу пригвоздил Гримнира взглядом.
– Но кто подтвердит, что ты не участвуешь в этом их плане? Какая-то оборванка и сплетница, явившаяся сеять раздор?
– Что говорит тебе сердце, сын мой? – спросил Бриан.
Принц фыркнул и посмотрел на собравшихся вокруг капитанов; он увидел среди сыновей Томонда, принцев Дал Каша, и своего сына Турлоу. В уголках глаз Мурроу залегли морщинки.
– Все так, черт возьми! Был бы я язычником, поступил бы так же. Если бы мы поверили, что союзники Дублина его оставили, то отметили бы день распятия Христа со всеми положенными торжествами.
– Бьярки считает, что ваша религиозность победит здравый смысл.
– Как ты поступишь? – спросила Этайн, как и все, глядя на короля.
Король Бриан вздохнул.
– Меня принуждают биться в Страстную пятницу. Проливать кровь в такой благостный день…
– Да, но какой у нас выбор? – пожал плечами Мурроу. – Я предлагаю незаметно перейти этой ночью Лиффи, так мы получим преимущество над этими жалкими язычниками. Если они не хотят сильно оторваться от остальных, у них небольшой выбор мест близ Дублина, где можно высадиться с кораблей и построить войско.
Турлоу выступил вперед.
– В устье Толки, отец?
– Да, о нем я и подумал. Там есть рыболовная запруда у равнины Клуэн Тар, недалеко от старого моста Черный волос. Если перехватим их там, может быть, удастся оттеснить их к морю.
Старый король, помедлив, кивнул.
– Тогда готовьтесь. Рагнал, пошли гонца к Малахии. Если он хочет хоть палец о палец ударить для защиты своих земель, то теперь самое время, – он посмотрел на Гримнира. – Станешь ли ты биться за меня?
– Биться стану, – ответил Гримнир. – Но никаких клятв давать не буду. Я бьюсь за себя, и когда я сделаю, что должно, – когда этот вероломный слизняк Полудан сдохнет – ты больше меня не увидишь.
– Пусть будет так.
– Поднимайте людей, – велел Мурроу собравшимся капитанам. – Прикажите им брать только еду, воду и боевое снаряжение. Бросайте остальное! И оставьте гореть костры… пусть эти богомерзкие мятежники и их союзники-язычники думают, что перехитрили нас!
И пока воины Эриу собирались и готовились, Этайн вышла в залитую светом факелов ночь. По небу плыли звезды; во тьме между ними скрывались боги – жестокие, справедливые и жаждущие крови. Она слышала, как они поют песню рока, полную грозного звона битвы и могильного эха.
Этайн не дрогнула, она была светочем Божьим – и ее чистый голос зазвенел в ответной песне:

Ныне восславим небес Вседержителя,
Его силу творца и всезнающий разум,
Наш вечный Господь, наш славный отец,
Всесильный Творец всевозможных чудес,
Святейший Создатель небесного крова,
Крышею легшего над головой человека,
Подостлавший траву человеку под ноги,
Всевышний владыка Господь.

И таящаяся меж звезд тьма содрогнулась…

Книга четвертая

Равнина Клуэн Тар, к северу от Дублина
Страстная пятница, двадцать третье апреля
1014 год от рождества Господа нашего Иисуса Христа

Глава 1

В светлеющем небе, распугивая утренних птиц, собирались вороны. Сидевший на каменистом выступе на краю Томарского леса, что на севере от Дублина, Гримнир следил, как кружат в небесной вышине черными пятнами их стаи, слетающиеся в предвкушении кровавой резни. Следил и пел – грубый голос скрежетал, точно кремень по лезвию:

Братья начнут биться друг с другом,
Родичи близкие в распрях погибнут;
Тягостно в мире, великий блуд,
Век мечей и секир, треснут щиты,
Век бурь и волков до гибели мира;
Щадить человек человека не станет.

Гримнир сидел на корточках, поблескивала его смазанная жиром ветхая рубаха из железных колец. Из захваченной в Фингале добычи ему достались кожаные штаны и тяжелые датские сапоги. На поясе висел лонгсакс – и скеггокс с резным древком на несколько пядей длиннее его узловатого предплечья. Лежащий неподалеку на камне шлем принадлежал когда-то норманнскому вождю; по железу вилась медная резьба, а толстый гребень переходил в наконечник с изображением волчьей головы. Были у него и копье, и окованный деревянный щит со стальной выпуклой серединой, на почерневшей от копоти лицевой стороне которого он недавно нанес краской знак вождей Оркханка, пика Скандинавских гор: красный глаз Балегира.
Гримнир все тянул свою песню:

Солнце померкло,
земля тонет в море,
срываются с неба
светлые звезды,
пламя бушует
питателя жизни,
жар нестерпимый
до неба доходит.

Когда эхо грубой песни на скрытой за туманом равнине Клуэн Тар затихло, Гримнир услышал неподалеку тихие женские шаги. Он скосил глаза на Этайн, худенькую и дрожащую от изнеможения даже под плащом. Ирландская армия шла всю ночь – огромные дивизии воинов, которые маршировали на северо-восток, петляя через тихие рощи и низины меж Фингалом и полуостровом Хоут, пока не встали у густого леса, прозванного Томарским. И здесь угрюмый принц клана Дал Каш Мурроу объявил привал.
– Я помню эту песню, – сказала Этайн, опершись на валун, служивший ему обзорным пунктом. – Ты уже пел ее – кажется, что уже столько лет прошло, – по дороге в Роскилле. Но в ней не слышно надежды.
– Надежды на что, подкидыш?
– На завтра, – ответила Этайн. – И послезавтра. На следующую неделю. Следующий год. Надежды на будущее, надежды, что на нашу земную долю выпадут не только война, потери и страдания.
– Мы все рождаемся, мы все умираем – от старости или болезней, как твой народ, или в бою, как мой. Это главное, а обо всем остальном можешь думать, что хочешь, – сказал Гримнир. – Знаешь, на что надеются каунар?  На смерть в лучах славы, на то, что в нашу честь сочинят песни, на то, что наши враги будут помнить нас и дрожать у своих костров при одном упоминании наших имен.
Этайн достала из-под плаща его сумку.
– Чуть не забыла.
Гримнир взглянул на нее, на кожу, оставшуюся мягкой несмотря на то, что она была старше десяти ирландцев, вместе взятых.
– Старый Гифр забрал ее у мертвого римлянина, – сказал он. – Nár,  оставь ее себе, подкидыш. Может, я еще за ней вернусь.
Этайн кивнула; прижав сумку к себе, она посмотрела на равнину перед ними, на ее пологий склон, нисходящий к песчаному пляжу и накатывающим на него гребням волн Ирландского моря. Со склона доносились еле слышные звуки смотра. Немного помолчав, Этайн спросила:
– Кто споет тебе погребальную песню?
– Мои враги, – с необычайной серьезностью ответил Гримнир. – Я один на один с долгой ночью моего народа. Девять отцов исчезли, и даже полукровки вроде Бьярки чаще выбирают мир людей. Когда я спущусь в великие залы Настронда, чтобы ждать там звуков Гьяллархорна и конца миров, мое имя и истории о моих деяниях уйдут со мной.
– Пока я жива, твое имя не забудут, – сказала Этайн.
Гримнир обернулся к ней и наморщил лоб.
– Почему? Я причинил тебе зло, подкидыш. Зачем тебе это делать?
– Зло, которое ты мне причинил, укрепило и мою веру. Из-за тебя спала вуаль невежества, под которой я пряталась от мира. И я знаю, что моя судьба связана с этим поразительным островом. Я благодарю тебя за все причиненное зло, хоть и скорблю об убитых, которых ты после себя оставил. Вчера я говорила от чистого сердца: от тебя одни неприятности, ты убийца – и ты гораздо более жесток, чем нужно, но вместе с тем ты преданный, честный и добросовестно держишь слово. Не мне тебя судить, но мне – помнить тебя, к добру ли или к худу, – на ресницах Этайн блеснули слезинки, она опустила взгляд и посмотрела на покрытый краской щит. – Да хранят тебя боги, сын Балегира: и твои, и мой. – И с этими словами она ушла, оставив Гримнира одного.
– Пф.  – Он поднял с камней шлем. – Тебя тоже, подкидыш, – прошептал он. – Тебя тоже.
Гримнир вскинул голову на одинокий звук горна. Выпрямился и поднялся на ноги, встав в полный рост на огромном валуне. Покой Томарского леса нарушил внезапный шум тысячи людей, готовящихся к предстоящей битве. Батальоны мрачных гаэлов поднимались из густого подлеска и вязали к поясам оружие; поджарые скотты и облаченные в кольчуги даны доставали мечи и просили прощения у Бога. Горн созывал воронов на войну…

Глава 2

С северного края равнины Клуэн Тар выдвинулось на позиции поделенное на три части войско верховного короля. Слева от него поднималось солнце, и под золотыми лучами ложились на землю длинные тени холмов; утро выдалось ясным, и по васильковому небу, так непохожему на зеленую от свежей травы равнину, плыли перья облаков. В воздухе все еще висел оставшийся с прошлого дня резкий запах гари, но освежающий морской ветерок уносил его вглубь страны. Сквозь этот идиллический пейзаж шли боевым маршем, сотрясая земную твердь, восемь тысяч человек.
Левый ирландский фланг, двигавшийся недалеко от серо-зеленого моря, вели воины Дал Каш – темноглазые сыновья Томонда, чью боевую удаль не могли превзойти даже даны. Они шли на битву вслед за Турлоу мак Мурроу, и хотя ему предстояло увидеть лишь шестнадцатую свою зиму, он заслужил себе такую славу, что отец и дед не сомневались в его способности возглавить боевой отряд свирепого клана Дал Каш.
Сам Мурроу командовал центральной дивизией, воинами Коннахта и Мунстера – полудикими бойцами в волчьих шкурах и грубых одеждах, ждавших сражения с нетерпением, с которым другие ждут деревенских плясок; среди них ехали Уи Руэрки из Лох-Гилла со своим вождем Кормаком, который подвывал и отчаянно и страстно бил мечом о щит.
По правому флангу, удаленному от моря, шли отряды норманнов из Корка и Хлимрека – одетые в кольчуги сыны северян, сменившие языческие амулеты на кресты; рядом с ними маршировали гривастые наемники-галлогласы из Альбы в стеганых безрукавках и стальных шлемах, с длинными датскими топорами. Их вождь, Донал мак Эймен, ехал впереди всех в мрачном молчании. Но люди Мита и их вероломный король Малахия так и не появились.
Гримнир шагал сам по себе. Вокруг кричали и сыпали проклятиями, поднимая боевой дух. Трубили медные рога; бой барабанов походил на сердцебиение огромного боевого зверя, готового броситься и разорвать жертву на куски. Гримнир на ходу всматривался в собирающееся на другой стороне равнины вражеское войско, стараясь понять, где появится его противник. Сработала ли уловка ведьмы?
Тысячи одетых в кольчуги морских разбойников высыпали с кораблей на северный берег Лиффи и пляжи Дублинской гавани, неподалеку от рыболовной заводи в устье Толки; разделившись на две части, они устремились по равнине к старому деревянному мосту, скрипевшему под весом воинов, спешивших из Дублина.
Там.  Лицо Гримнира исказила усмешка дикой радости – среди дублинских знамен он заметил древний сигил Данов копья Хротгара: клочок грязной белой ткани с грубой черной рукой. Под этим знаменем шел сутулый и горбатый Бьярки Полудан с обнаженным длинным и широким мечом, лежащим у него на плече. Гримнира накрыла волна ярости, он издал бешеный рев, заглушивший даже шум шедшего на битву войска.
Дублинские норманны и мятежные гаэлы Лейнстера встали боевым строем на правом фланге, готовые плечом к плечу встретить удары стальных секир Корка и Хлимрека; Маэл Морда, испивший удачи из рога с медовухой, стоял с бойцами Лейнстерской фианны,  потрясал могучим копьем и выкрикивал угрозы в сторону войска верховного короля.
В центре вражеского войска развевались вороньи знамена Сигурда, его оркнейцы стояли вплотную с облаченными в кольчуги родичами с Гебридских островов и созванными со всех северных земель бойцами: Храфном Красным, норвежским принцем Олафом, Торстейном из Дании, Амунди Белым, Торвальдом Вороном и многими другими. На Сигурде, занявшем свое место во главе широкого боевого клина, поблескивала золотая чешуя кольчуги.
Оставив за спинами соленые морские воды, заменившие им кровь, выстроились ряды морских разбойников Мэна, готовых вонзить топоры в черепа воинов Дал Каш. Их могучий вождь Бродир в кольчуге гномьей ковки вышел вперед и велел своим людям привести гаэльских пленников; на виду у их противников-ирландцев Бродир вынул нож и принес одного из пленных в жертву Одину. По залитой солнечным светом равнине Клуэн Тар прокатились крики ярости.
Когда лишь два полета стрелы отделяли гаэлов и их ненавистных врагов, Бриан мак Кеннетиг остановил войско. Не было и речи о переговорах, не осталось ни единого шанса на примирение. Пришло время стали вынести свой приговор. Гримнир увидел, как старый король взбирается на белого жеребца. Он проехал перед ирландским войском, держа над головой перевернутый, точно распятие, меч в ножнах. Поравнявшись с центром, он натянул поводья.
– Воины Эриу! – громоподобный голос, вырвавшийся из груди короля, заглушил даже звон железа противника, готового ринуться в бой. – Друзья и союзники! Сегодня от вашей отваги зависит будущее вашей страны, и есть ли опора надежнее? Угнетатели хотят поставить вас на колени, превратить вас в рабов, разорвете ли вы эти цепи? Восстанете ли как свободные люди? Наше дело угодно Богу! – ирландцы завопили в восемь тысяч глоток. – Вы пришли сюда не угнетать других, вы пришли сражаться за свою землю и свою веру. Их стоит защитить любой ценой. Так пусть же каждое сердце станет оплотом отваги и веры. Вы знаете, что данам чужды и религия, и человечность; они горят желанием опорочить честных дочерей этой прекрасной земли и набить карманы награбленным, бесчестно отнятым добром. Узрите! – Король развернул коня и указал на противника рукоятью перевернутого меча. – Эти варвары, эти нечестивцы избрали для битвы тот самый день, в который умер на кресте Спаситель! И они не узнают победы! Никогда не вырвут ее у таких отважных воинов, как вы, ибо вы сражаетесь в защиту чести, свободы и веры – в защиту священных храмов истинного Бога, ваших сестер, жен и дочерей! Это святое дело угодно Господу, который сегодня приведет нашего врага к нам в руки! – Бриан мак Кеннетиг перевернул меч и, вынув его из ножен, поднял высоко над головой. – Так вперед, за нашу страну и за нашу святую веру!
И вот так, под пение медных горнов и барабанный бой, под пронзительные звуки волынки и воинственный рев, началась Битва на равнине Клуэн Тар…

Глава 3

Гримнир шел в первых рядах правого фланга ирландцев, не отводя сверкающих, налитых кровью глаз от силуэта Полудана. Он шел убивать; Гримнир то и дело сжимал зубы, с желтых клыков капала от нетерпения слюна. Он боролся с желанием броситься вперед и закончить эту пятисотлетнюю пляску мести одним броском копья. Нет, он хотел насладиться сполна. Хотел распробовать страх, который испытает Дауфи в последние мгновения своей проклятой жизни.
Гримнир рассмеялся.
Теперь между войсками осталась лишь сотня ярдов, достаточно близко для Гримнира, чтобы разглядеть в рядах противника трусов – обоссанных крестьян, лишь игравших в войну; бледных торговцев, считавших, что нянчить на коленях ублюдков лучше, чем искать себе прославленной смерти; горожан, носивших хауберки только потому, что от этого намокали шлюхи. Пф!  Гримнир сплюнул. Закованные в железо псы у него за спиной заслуживали лучшего врага!
Через пятьдесят ярдов он набрал в легкие воздух. Он хотел завопить, вызывая Бьярки на бой, но тут из рядов противника выступил, скрыв от него Полудана, одноглазый воин в черной кольчуге. В руках он сжимал скеггокс и щит в черно-красную клетку. Он вскинул голову, растрепав седую бороду, и сам с вызовом крикнул:
– Гримнир! Жалкий скрелинг!  Выходи!
В ответ послышался одобрительный рык воинов обеих армий. И Гримнир не стал увиливать, он вышел на пустое пространство между войсками и ответил:
– Возвращайся к печи, старик! Оставь сражения более сильным воинам!
– У нас с тобой свои старые счеты! Или ты позабыл? – Кольчужный боец свирепо взмахнул топором. – Однажды ты меня убил…
– Я много кого убил, мелкий тупица! И те, кого я отправил к вратам Хельхейма, не возвращаются!
– Мы встретились на дороге в Роскилле. Когда мы повздорили, ты оставил меня лежать мертвым в пещере – как ты тогда думал!
Отголоски воспоминаний не сразу, но все-таки отозвались в разуме Гримнира узнаванием.
– Вот оно что! – сказал он со смехом. – Дан Христа!
– Да, тогда я был христовером. Меня знали как Ньяла, сына Хьялмара, – ответил тот, подняв щит. – Но эти дни прошли! Теперь меня зовут Драугр, и единственной молитвой, которую я вознесу сегодня, послужат мне проклятия над твоим трупом, душегуб!
Люди пели и стучали мечами о щиты, они жаждали крови. Гримнир начал пробираться вперед, держа в опущенной руке готовое для удара копье. Драугр медленно пошел ему навстречу. Гримнир уловил взглядом красноречивые знаки того, что дан готовится к броску: его плечи напряглись, глаза расширились, а ноздри расширились от еле сдерживаемой ярости.
– Пф!  Я расскажу твоему драгоценному подкидышу, как ты умер во второй раз, – прошипел Гримнир. – Это ее повеселит.
Драугр моргнул здоровым глазом. И вздрогнул, словно Гримнир его ударил.
– Этайн? – он на мгновение замешкался, опустил щит. – Она… она жива? Где?..
И тут Гримнир бросился на него.
Крепкие мышцы толкнули его вперед, и он в один прыжок, достойный леопарда, преодолел разделявшее их расстояние; громогласно закричав, Гримнир изогнулся и с силой опустил край окованного щита на голову Драугра со стороны слепого глаза. Удар пришелся на шлем: лопнули ремни, и он покатился на землю вместе с куском плоти. Залившийся кровью одноглазый Драугр без сознания рухнул на землю.
Гримнир перешагнул через его тело.
– Малютка Полудан! – взревел он сквозь враждебные выкрики одобрения и осуждения. – Не хочешь поприветствовать своего сородича, Дауфи?
Бьярки выпрямился в полный рост, став на голову выше Гримнира.
– Этот день наконец-то настал, ищейка, – ответил он. – Суд Одина наконец тебя настиг! Нить судьбы соткана, и норны вынесли тебе смертный приговор! Всеотец избрал меня…
– Чтобы сдохнуть! – Гримнир метнул в него копье. Оно задрожало, и железный наконечник, блеснув, отскочил от поспешно поднятого Бьярки щита в горло стоявшего рядом с ним светлобородого норманна. Тот пошатнулся под весом копья. И упал, харкая кровью, – в неподвижный прозрачный воздух полетели, точно пригоршня рубинов, красные капли.
Этот бросок копья прошил все ирландское войско, словно щелчок хлыста, опустившегося на крутой бок могучего чудовища – чудовища, которое рыло стальными когтями землю и играло мышцами, готовясь броситься вперед, на добычу. Поднялся оглушительный крик – боевой клич барран-глей  – и от этого крика задрожали сами небеса. Все воины верховного короля Эриу, от лучшего керна Дал Каш на левом фланге до последнего тэна Хлимрека на правом, ринулись в бой, точно поднятая штормом волна на стальной бастион.
Запели пронзительно трубы – но не для того чтобы передать приказы командиров. Здесь разворачивалась не игра престолов, генералы не вели хитроумных маневров, жертвуя в них бойцами; эта битва была до дикости простой – буря мечей, беспорядочная кровавая резня, – и воины сходились грудь в грудь, щит сталкивался со щитом, принимались и наносились ответные удары.
Дрожали и трескались копья. Разбивались щиты. Распадались под лезвиями секир сплетенные друг с другом кольчужные кольца. В поднявшейся пыли сверкали мечи, обагряла землю кровь. Грозные крики сливались с жалобными стонами. Воины наносили удары, кружили; умирающие цеплялись за ноги живых, словно отвергнутые любовники. Сам воздух, такой чистый и прозрачный минуту назад, теперь пропах сталью; он вонял отдававшей железом пролитой кровью, отдавал обжигающей рвотой и смердел вывалившимися кишками.
Гримнир чувствовал себя как рыба в воде. Он со смехом тихо и быстро пробился к Бьярки; топор со звоном скользнул с пояса ему в руку, его лезвие понеслось вперед и отскочило от щита Полудана. Бьярки не хватало места, чтобы размахнуться своим широким клинком, и он попытался уколоть им Гримнира в лицо… но чуть не лишился и его, и руки от ответного удара.
Дыхание с присвистом вырывалось сквозь сжатые зубы. Не осталось времени ни на речи, ни даже на издевки. Гримнир предпочел, чтобы за него говорил топор. Он снова и снова бил по щиту Бьярки, лупил по черному сигилу Хротгара, как кузнец по неподатливому куску руды. И продолжал выбивать щепки, пока не решил, что держащая щит рука сломана, а если и нет, то скоро он ее сломает. Сгорбленный Полудан пытался отступить, но напиравшие с тыла воины не давали ему развернуться, а Гримнир, рычащий от всепоглощающей ненависти, не давал ему продохнуть. Лезвие топора сверкало и опускалось на дерево; окованный щит Бьярки треснул, словно яичная скорлупа, и ублюдок Хрунгнира завопил от боли.
– Один!
Но на защиту Полудана поднялся не Всеотец. Трое дублинских наемников-норманнов, надежно защищенных от копий обезумевших от крови гаэлов тяжелыми кольчугами, зашли к Гримниру с правой, незащищенной стороны.
Как ни горел Гримнир желанием нанести ненавистному сородичу последний, решающий удар, чувство самосохранения пересилило жажду мести. Взревев от ярости, он отпрянул и вскинул щит, как раз вовремя, чтобы защититься от удара секиры; полетело копье – оно прошло сквозь ткань и кольчужные кольца хауберка на плече, у шеи, поцарапало смуглую кожу.
– Свинья! – выплюнул Гримнир. Его скеггокс впился главному из троих норманнов между глаз; тот схватился за лицо и покатился по траве, давясь кровавой пеной. Умирающий скотт кинулся под ноги второму, дав Гримниру шанс вонзить наемнику в голову топор. Он вытянул застрявшее в черепе, вымазанное в мозге лезвие – третий защитник Полудана отступил, примериваясь для удара… и задохнулся от прошившего его горло датского копья. Гримнир обернулся в поисках врага, но тот исчез.
Бьярки Полудану удалось ускользнуть в суматохе боя.
Гримнир завыл, словно раненый волк; он топал ногами, размахивал топором и ругался на грубом наречии своего народа. Он бросил наземь щит, вынул из ножен сакс и отдался во власть безумия.
Окруженный скоттами и данами, Гримнир повел боевой клин в самое сердце дублинских норманнов…

Глава 4

На северных стенах Дублина стояли и напряженно смотрели на развернувшуюся у Клуэн Тар битву встревоженные горожане. Широкие перила из камня и дерева дрожали от раздающихся вдали криков, от звука медных горнов. Жены кормили грудью детей, гадая со страхом, не останутся ли они к закату вдовами, а их малютки – сиротами; седые матроны молча сидели с пряжей, словно этот день ничем не отличался от предыдущих: годы научили их, что назавтра все равно взойдет солнце, неважно, победит их войско или проиграет. Сидевшие под навесом старики обменивались военными байками, припоминая дни былой славы так подробно, словно все произошло лишь вчера. Воины гарнизона слушали, опершись на копья; иногда они поднимали взгляды к самой высокой стене замка, где стояли вдали от остальной знати король Ситрик и его мать.
Большую часть утра Кормлада и ее сын провели в молчании, предпочтя лишь смотреть, как разворачиваются в отдалении события. Король все еще чувствовал себя уязвленным. Потомки запомнят этот день, когда на равнину Клуэн Тар а вышла вся знать Эриу, когда железная пята Севера раз и навсегда растоптала верховного короля; этот смелый подвиг и славу павших за него воспоют в песнях. И герои оживут в речах скальдов. Но кто будет воздавать почести оставшемуся в стороне королю?
– Как он узнал? – спросил Ситрик, нарушив долгое молчание. – Как мак Кеннетиг узнал, что мы нападем сегодня утром? Как разгадал уловку Бьярки?
– Не столь важно, как,  – ответила дублинская ведьма. – Важен лишь исход. Сын Олафа Кваран вновь стал королем Дублина. Равновесие восстановлено. А остальное… – Кормлада отвернулась.
Ситрик бросил на нее сердитый взгляд.
– Бой еще идет. Ты не хочешь посмотреть, чем все кончится?
– Я знаю, чем все кончится.
– И кто победит?
Кормлада остановилась. Морской ветер играл длинными прядями ее черных волос; в его соленом привкусе она прочла, что погода скоро изменится. Пришел конец Старому миру, балансирующему на краю Долгой ночи; его место должен был занять Новый мир, и этому миру она будет не нужна. Дублинская ведьма исчезнет, а от Кормлады инген Мурхады останется только имя, вырезанное на камне холодной, позабытой всеми могилы.
– Матушка? Кто победит? – повторил Ситрик.
Кормлада печально улыбнулась.
– Победят живые, сын мой. Это живые помнят деяния отцов и пишут истории. И это живые одержат победу.
Дублинская ведьма отвернулась и исчезла в тенях Башни Кварана…

Глава 5

День достиг зенита и пошел на спад, а Этайн все смотрела на яростное сражение, идущее на равнине Клуэн Тар. Смотрела из шатра верховного короля у опушки Томарского леса, не в силах понять, что происходит, по рыку, крикам и блеску лезвий в клубах пыли. Она знала лишь одно: там умирают люди, а судьба верховной власти Эриу висит на волоске.
Король оставил при себе лишь шестерых приближенных – седоусых старейшин Дал Каш с покрытыми рубцами многих сражений лицами – и отпустил слуг, чтобы они могли присоединиться к битве. Рагнал ушел разузнать последние вести. А сам Бриан стоял на коленях в шатре, сложив руки в молитвенном жесте. Этайн мерила шагами шатер. Час. Второй. От одной опоры шатра до другой было ровно тридцать два шага, и на своем пути Этайн насчитала четырнадцать камней, шесть пучков травы и один кустик барвинка, два маленьких муравейника и одну выгоревшую на солнце ракушку, оброненную здесь какой-то птицей. Она перечисляла вещи, которые могла тронуть рукой, вещи из мира живых, и это успокаивало больше, чем подсчитывание всей этой прорвы мертвецов. Хватало и того, что она слышала их голоса.
Спой нам,  – просили мертвые. – Спой нам песню, что мы слышали ночью. Пропой нам Царствие Божие. 
Этайн закрыла глаза. Она светоч Божий. И пока живые сражались в кровавой битве, она пела мертвым. Ее голос летел над зелеными полями Клуэн Тара, к омывавшему берег пенному морю. Ее песня звенела, как колокольчики на легком ветру, – бальзам на душу израненных воинов, стоящих на краю смерти, проклинающих внезапный удар, который забирал у них жизнь, переживающих за тех, кто еще сражался, проливающих горькие слезы и тоскующих по вереску и теплу домашнего очага. Этайн пела мертвым; но пела она и умирающим, и тем, кто выживет, унеся вину за это с собой…
Этайн допела и, открыв глаза, увидела двух спешащих по равнине людей, двух воинов Дал Каш из королевской стражи; они поддерживали, почти несли на себе третьего – старого Рагнала. Все трое были с ног до головы перепачканы кровью, глаза у них глубоко запали, натруженные ноги дрожали, Рагнал был мертвенно-бледен, словно истекал кровью.
Король вышел им навстречу. Стражники опустили Рагнала на траву, и Бриан упал перед ним на колени, сжал его ледяную руку. На его теле не было ни единой раны.
– Сердце, – пробормотала Этайн.
– Бриан, – выдохнул Рагнал сквозь белые бескровные губы.
– Я здесь, мой старый друг.
– Мой король. – Пальцы управляющего сжали ладонь короля. – П-песнь рока… д-до… дочери Одина! Они лет-тят… летят за мной… и за… за твоим сыном! Мурроу… твой сын… Мурроу… пал! Мурроу… он… пал!
Старый норманн скользнул в объятия смерти, его глаза остекленели. Король сдавленно всхлипнул. Этайн видела, как пошел трещинами и осыпался бастион его веры; смотрела, как подернулся дымкой свет его души и обмякло тело.
– Нет, – прошептал он.
Этайн опустилась на колени рядом с королем и Рагналом, она взяла их сцепленные ладони в свои. Подняла напряженный взгляд и, не мигая, посмотрела за пределы мира живых, в лица мертвых.
– Говорите, – велела она.
И они рассказали. Мертвые спели ей. Сквозь отдаленный гул боя пели они о громадном чудовище из стали и плоти, скользящем по равнине Клуэн Тара, извивающемся, словно смертельно раненый змей. Пели они о Черном Мурроу из Кинкоры и его нерушимой любви к Иисусу Христу, о том, как бесстрашно сошел он в пасть чудовища. Мертвые пели о его доблести, о его свирепости; они пели о битве под Вороньим знаменем Одина, о благословенном клинке Мурроу, которым тот поразил в самое сердце гиганта Сигурда, сломав хребет громадного чудовища. Но их хвалебная песнь обернулась погребальной – мертвые рассказали о последних его минутах, грудь в грудь с безбожным сыном норвежского короля, с которым скрестил клинки Мурроу. Мертвые пели о сырой земле, соленой от крови, которая разверзлась и поглотила двух павших принцев. Их песня кончилась, и мертвецы Клуэн Тара зарыдали…
Этайн повернулась к сломленному старому королю, и на ее глаза навернулись слезы. Бриан мак Кеннетиг склонил голову.
– На все воля Господа.

Глава 6

Неумолимый, как сама Смерть, сын Балегира бродил по полю брани в поисках Бьярки Полудана. Он не замедлил шаг, чтобы посмеяться над бегством дублинских данов, которых оттеснили обратно к мосту через Лиффи воины Хлимрека и Корка; не обратил внимания на смерть Маэл Морды, мятежного короля Лейнстера, которого разорвали на части волки из Уи Руэрков. Он безмолвно прошел курган трупов, окружающих убитого принца Мурроу, и не моргнул глазом, когда юный Турлоу из Дал Каш сжал в смертельном захвате Бродира с Мэна, пока тот бежал к своему кораблю, и упал вместе с ним в кровавые воды Дублинской гавани.
Для Гримнира имела значение лишь долгожданная месть убийце брата. Он вернулся к месту их сражения, оглядел раненых и мертвых. Гримнир принюхался к мокрой от крови земле в поисках ускользающего запаха добычи. Но нашел лишь разбитый щит Бьярки.
– Пф! – Он с рыком сплюнул на землю. – Имир побери этого трусливого ублюдка! Попадись он мне!..
Неподалеку послышался слабый, но знакомый голос.
– Я узнал тебя, скрелинг.  Дь-дьявольское отродье.
Он присел на корточки. Из-под кучи мертвых норманнов и скоттов на Гримнира смотрел одноглазый Драугр. На седой бороде засохли сгустки крови, обтянув коркой разбитое лицо; свободной рукой он пытался сбросить с себя одетых в тяжелые кольчуги мертвых.
– Дан Христа, – произнес Гримнир с усмешкой. Он убрал кончиком сакса прилипший ко лбу Драугра кусок кожи и осмотрел рану. – Надо было лучше беречь свою тупую голову, слизняк.
– Ты солгал? Она… она жива? Этайн, она?..
Гримнир опустился на корточки.
– Жива. Куда исчез Бьярки, дан Христа? Куда сбежал твой хозяин, а? Не в Дублин. О нет. Ведьма этого не потерпит! Так куда?
– Его дни сочтены, – ответил Драугр. – Я принял на себя предназначавшийся ему удар, выполнил свою клятву. Если ему суждено умереть, от твоей руки или нет, он постарается забрать с собой мак Кеннетига. Он душой и телом ненавидит старика-короля.
Гримнир поднял взгляд на полотняный шатер Бриана на небольшом возвышении за равниной, белым пятном маячивший у опушки Томарского леса.
– Неужели?
– Где она, скрелинг?  Ты сказал, она жива. Где она?
– А сам как думаешь? – с тихим смехом покачал головой Гримнир. – Что за подкидыш, вечно мешается под ногами.
Драугр отчаянно вцепился в заляпанный кровью сапог Гримнира.
– Помоги мне!
– Помочь?  – Гримнир поднялся и вновь сжал рукоять сакса. – Помочь? Ты за дурака меня держишь, дан Христа?
Драугр напрягся. Он повернул голову и посмотрел здоровым глазом в полные ненависти глаза своего заклятого врага.
– Ты победил. Я не жду от тебя пощады, скрелинг.  Если бы норны уготовили нам иной конец, если бы на моем месте был ты, я бы тоже тебя не пощадил. Но если Этайн сейчас с королем, значит, она в опасности. Я дал клятву, когда увез ее из Англии. Дал клятву, что никому не позволю причинить ей вред. Один раз я уже ее подвел. Но, Господь свидетель, я не подведу ее снова! Заклинаю тебя, помоги мне! Я уже не Драугр!
Гримнир фыркнул. Он вновь посмотрел на белый шатер вдалеке, а затем, нагнувшись, схватил Ньяла за запястье. И с рыком вытащил его из цепких объятий мертвецов.
Ньял поднялся на дрожащие ноги; хотя его все еще покачивало от сокрушительного удара в голову, в остальном он остался невредим. Гримнир поднял с земли скеггокс. И протянул его дану рукоятью вперед.
– Найди свою драгоценную маленькую христоверку и уведи ее отсюда. Я дарю тебе жизнь, – Гримнир поймал Ньяла за бороду и притянул его ближе, сверля его кинжально острым взглядом красных глаз. – Но если думаешь меня обдурить – если думаешь, что эта мелкая жалость сделала меня слабее, – то, Имиром клянусь, я у тебя на глазах вскрою ей брюхо, как молочному теленку, и ты, вопя от ужаса, отправишься вслед за ней в Хель!

Глава 7

Бьярки Полудан сидел в подлеске на опушке Томарского леса и напряженно всматривался в шатер ирландского короля. Еще утром он сам был почти что королем, за его спиной стояла целая армия, у его ног лежал целый мир. А сейчас? Сейчас в тенях шнырял оборванный бродяга без гроша в кармане, оставшийся в одном потрепанном хауберке и с зазубренным мечом в руках. Бьярки проклинал норн за то, что они послали ему эту жалкую участь. Он проклинал Агаутра и его поганые знаки, проклинал свою никчемную гордость. Избранник Одина? Тьфу!  Он чуял в этом крысиный душок – и если он был недалек от истины, то эту опасную коварную крысу звали Кормладой. Бьярки сжал зубы. Давно надо было прибить эту потаскуху!  А, да какая разница. Пусть сучка празднует свою маленькую победу. Он еще вернется в эту эту мелкую зеленую дыру с огнем и мечом.
Бьярки оглянулся через плечо. Позади него притаились еще восемь воинов. Шестеро были наемниками с севера, светловолосыми исполинами в окровавленных кольчугах – Бьярки привел их за собой из Дублина; еще двоих гаэльских мерзавцев с темными космами – воинов Лейнстера, рвущихся в поисках славы отомстить за павших сородичей, – он встретил по дороге. Всего их было девять. Священное число Одина.  Бьярки фыркнул. Что ж, когда он впервые ступил на эту проклятую богами землю, у него не было и этого, но он все равно почти завоевал всю страну. Меньшее, что он теперь мог, это оставить ее в руинах…
– Ублюдок мак Кеннетиг – мой, – выплюнул он, вытаскивая из ножен меч. – Убейте остальных.

Глава 8

Этайн расстегнула фибулу плаща. Встряхнув его, она, словно саваном, накрыла изношенной и заштопанной тканью тело Рагнала. Капитан оставшихся воинов Дал Каш, гладко выбритый мужчина с лицом кулачного бойца, подошел к королю и подал ему руку, помогая подняться. Тот благодарно кивнул.
На секунду верховный король застыл и окинул взглядом вытоптанную, напитавшуюся кровью равнину Клуэн Тар, где все еще упрямо бились, точно впряженные в ярмо волы, воины.
– Приведите коня, – тихо приказал король. – Пришла пора положить конец резне, пора позаботиться о раненых и воздать почести мертвым. Я должен привезти Мурроу домой. Пошлите человека к Ситрику, если он еще жив, и предложите ему заняться тем же. Наши разногласия подождут.
Капитан кивнул.
– Как пожелаете, сир.
Но стоило ему дослушать приказ и обернуться, как Этайн ощутила на спине странную щекотку. К ним присоединился дух, мрачный и неукротимый.
– Защити моего отца,  – предостерегающе прошептал он.
– Постой, – Этайн положила руку капитану на плечо… и почувствовала, как он вздрогнул, услышала глухой звук удара. Воин чуть повернулся к ней, широкими от удивления глазами глядя на топор, внезапно вонзившийся ему в грудину. Старый воин захрипел и рухнул, не произнеся ни слова. Его душа в одночасье отлетела прочь.
Этайн увидела их, и идущих от опушки леса: шесть разбойников в кольчугах и двое вероломных гаэлов под предводительством горбатого великана; землистая кожа и глаза скрелинга  выдавали в нем Бьярки Полудана – и в мрачной тени его души Этайн узрела одноглазого исполина, прибитого к Иггдрасилю.
– Защищайте короля! – крикнула она, вырвав из груди мертвого капитана окровавленный топор.
Светлобородые разбойники с громкими проклятиями и бессвязным рыком набросились на оставшихся рядом с королем воинов Дал Каш. И хоть они были немолоды, а их грузные тела потеряли былую ловкость от полученных в прошлых боях шрамов, они все равно сражались с не меньшей яростью, чем другие Дал Каш. Полетели смертоносные норманнские копья; широкие мечи, затупленные после дневной резни, крушили ирландские щиты и плоть, которую они закрывали. Но и топоры Дал Каш со свистом собирали с чужеземцев кровавую дань.
Двое гаэлов, темноглазые шакалы Лейнстера, обошли бившихся кругом и направились прямо к Этайн. В глазах их горела похоть. И Этайн от них не отпрянула. Страх покинул ее – оставив драгоценную, взращенную с трудом отвагу, укрепившую ее сердце.
Этайн направила на гаэлов выпачканный в крови топор.
– Знайте, псы Лейнстера! Я дочь Слепой ведьмы из леса Лоркан! Троньте меня – и вас настигнет ее проклятие!
Один из гаэлов помедлил, как и рассчитывала Этайн, и огляделся, почти ожидая, что при упоминании имени Слепой Мэйв из земли полезут черти. Другой лишь оскалился в ухмылке, показав гнилые зубы.
– А мы разве в лесу Лоркан? Идем лучше с нами, девочка, пока тебя не сцапали эти сраные язычники!
Стоило ему приблизиться к Этайн, как она набросилась на него. Удар топора пришелся высоко, между лбом и переносицей. Брызнула кровь, и от вонзившегося в лицо гаэла лезвия по рукояти пробежала к ладони Этайн волна отвратительной дрожи. Уже мертвый, воин повалился на землю, словно молодое дерево.
Второй гаэл зарычал.
– Дочь ты ведьме или не дочь, а я тебе кишки выпущу, сука!
Он отбросил топор и вытащил из ножен на поясе кривой разделочный нож; он подбирался к Этайн, как осторожный охотник к раненой добыче, и та понимала, что одолеть его будет непросто.
– Стой! – рявкнул король.
Испуганный прозвучавшей в голосе старика силой, гаэл застыл на месте. Двое оставшихся разбойников прекратили резать глотки раненым воинам Дал Каш и посмотрели на него. Устоял лишь Бьярки. Он крался к королю с убийственной ненавистью во взгляде и обнаженным мечом в руке.
– Ты притащил на войну свою шлюшку? – с издевкой спросил Полудан. – Или это одна из твоих проклятых дочерей?
– Оставь ее, дьявольское отродье!
По лицу Бьярки Полудана поползла недобрая усмешка.
– Пусть посмотрит, как ты сдохнешь, прежде чем мои парни с ней позабавятся. Сразись со мной.
– Я не могу проливать кровь в такой день. Даже твою.
Бьярки рассмеялся.
– Да будет так. Может, твои христоверы и выиграли эту битву, но я добавлю горечи их победе! Один! Взгляни сюда! Последняя жертва! Кровь короля смягчит твой гнев!
И он с рыком всадил клинок в шею Бриана мак Кеннетига. Этайн закричала – Бриан осел на колени, зажимая рану дрожащими пальцами, словно мог остановить текущую на грудь кровь голыми руками. Бьярки выругался и ударил еще раз, а затем еще – пока не хрустнул глухо позвоночник, и голова верховного короля не скатилась с плеч. Бьярки издал хриплый победный крик и, схватив ее за волосы, поднял высоко над собой.
– Теперь пусть летит от гаэла к гаэлу весть, что Бриан мак Кеннетиг пал от руки Бьярки Полудана! Я плюю на их короля, и я плюю на них самих! – Он повернулся к Этайн и махнул ей головой мак Кеннетига, с которой еще капала кровь. – Подойди ко мне, девчонка, и поцелуй отца на ночь!
Она закричала от горя и ярости. Она подняла топор… и пошатнулась, когда бывший начеку гаэл метнулся к ней и ударил ее кулаком в челюсть. Ее топор со стуком упал на землю. Гаэл не дал упасть и ей, крепко прижав ее к себе и приставив к ее горлу кинжал.
– Попалась, чертова сука!
– Полудан! – крикнул кто-то.
Сквозь пелену слез Этайн увидела в высокой траве справа, там, где кончался Томарский лес и начиналась низина, зловещую фигуру. Хоть на его окровавленном лице не хватало глаза, а борода была серее каштана, в нем все равно чувствовалось что-то знакомое – в ширине плеч, в том, как небрежно он сжимал в руке скеггокс. Этайн забилась в жестких руках гаэла.
– Драугр, – рассмеялся Бьярки. – Что ж, ты опять оправдал свое имя, ублюдок ты этакий. Думал, эта ищейка тебя прикончила.
Тот ощупал раненое лицо.
– Бог любит дураков, – ответил он, и у Этайн перехватило дыхание. Она узнала этот голос, но не смела поднять взгляд из страха, что Судьба сыграет с ней жестокую шутку.
– Только не наши боги, – сказал Бьярки. – Или этот удар снова сбил тебя с ног и поставил на колени, к остальным никчемным христоверам?
– Он лишь вбил в мою чугунную голову немного разума. – Ньял повернулся к разбойникам. – Достаточно, чтобы понять, что все кончено, парни. Пора подумать о собственной шкуре. Ирландцы жаждут крови, скоро они будут здесь – а вы совсем не хотите, чтобы они увидели вас у трупа своего короля.
Бьярки сощурил глаза. Он отбросил голову короля в сторону.
– Что ты творишь?
– Все кончено, – ответил Ньял.
– Да, кончено. Но мы уйдем, когда я скажу, что пора уходить.
Ньял не обратил на него внимания.
– Парни, я вас знаю, вы оба славные ребята. Но если вы пойдете за ним, то вам достанутся лишь жестокие раны и позорная смерть. Вы заслужили достойного кольцедарителя…
Бьярки фыркнул.
– Кольцедарителя? Я одарю кольцами того, кто принесет мне твой вероломный язык!
Но ни один из разбойников не поспешил исполнить приказ Полудана. Они обменялись взглядами, посмотрели на Ньяла, на Бьярки – и снова на Ньяла, вспоминая все, что знали о каждом из них, об их славе, сравнивая их по собственной мере; и вдруг чаши весов пошатнулись. Старший из норманнов, воин с окладистой бородой и браслетом из витого испанского серебра, кивнул Ньялу.
– Ты достойный кольцедаритель.
– Нет, парни. Мой долг еще не возвращен. Идите вглубь страны – один день на запад, а затем на юг. Будьте начеку, и через две недели вы постучите в ворота Вейсафьорда. Там вы найдете многих ярлов .
– Стойте, где стоите, – прорычал Бьярки.
– Да, стойте, – повторил Ньял. – Если простоите достаточно долго, ирландцы прямо здесь вас и закопают! Говорю вам, ступайте.
И разбойники ушли. Медленно попятились, повернулись и исчезли под сенью Томарского леса. Лицо Бьярки побагровело от ярости.
– Паршивцы! Грязные предатели! Думаете, можете так просто забыть, что клялись мне в верности? Тьфу!  А ты, тварь, я тебе селезенку вырву! – Он замахнулся широким мечом на Драугра. – Ты покойник!
Ньял фыркнул.
– Меня убивали враги и покрепче тебя. – Он поднял скеггокс и посмотрел на лейнстерского воина, все еще прижимавшего к себе Этайн. – Отдай мне девушку.
– Да черта-с два, – рявкнул ирландец. – Я тоже собираюсь отсюда убраться, и эта сучка пойдет со мной!
– Нет! – зарычал Бьярки. Он ткнул пальцем в гаэла. – Тащи ее сюда! Живо! Я хочу, чтобы этот жалкий змей смотрел, как я разделаю ее, словно говяжью тушку! Вздумал приказывать мне, что делать, а? Тьфу!  Тебе достанутся только мои объедки, слизняк! Тащи ее, чтоб тебе пусто было!
Ньял в ответ опустил топор… и улыбнулся.
Это уже настораживало. Грязно выругавшись, Бьярки Полудан резко обернулся…
…и завопил от удара рукоятью топора по переносице. Он слепо отшатнулся, из сломанного носа хлынула кровь.
– Дауфи, – услышал он насмешливый, жесткий, как каменная крошка, голос Гримнира.
Бьярки опустил голову и бросился вперед, словно раненый бык; он вскользь ударил мечом, как косой, целясь по ногам и надеясь, что лезвие вопьется в плоть. Едва видевший сквозь дымку боли Гримнир чудом ушел от удара, развернулся и ударил сам. Рукоять топора с силой опустилась Бьярки на затылок.
И рухнувший в темноту Бьярки Полудан, под чью дудку танцевали когда-то, словно куклы, короли, почувствовал, как острый клинок норн без труда обрезает его собственные нити…

Глава 9

Когда Бьярки упал, лейнстерский воин в испуге побежал. Он схватил Этайн за волосы и потащил за собой. Его шершавые руки воняли кровью, потом и грязью боя; в его глазах прятался страх, лишивший его рассудка. Его волновали вовсе не павшие товарищи, а лишь упущенная добыча. Поэтому он и связался с разбойниками – он жаждал браслетов из золота и изукрашенных каменьями рукоятей мечей. Он жаждал , и с этой жаждой он погиб.
Ньял бросился ему наперерез и с оглушительным криком накинулся на гаэла. Все трое упали, сплетясь в клубок. Лезвие топора вонзилось в кость, кто-то закричал. Чья-то нога пнула Этайн в бедро; на нее навалились, макнув лицом в грязь. Острый конец рукояти рассек кожу у нее над глазом. Она с рыком ударила локтем в чей-то пах. Послышался влажный хрип, и ее всю забрызгало кровью. А затем…
Наступила тишина. 
Этайн почувствовала, как кто-то нежно коснулся ее плеча. Она открыла глаза, почувствовала, как пальцы утирают с ее лба кровь. Всмотрелась в лицо нависшего над ней человека – окровавленное, разбитое, так постаревшее, но все равно знакомое.
– Я тебя нашел, – прошептал Ньял. – Господь всемогущий, я нашел тебя.
Этайн бросилась ему на шею и всхлипнула, как ребенок.
– Мы не виделись так давно, – задыхаясь сказала она. – Так давно! Я думала… Я думала, ты сдался!
– Почти, – ответил он. – Вставай, давай убираться отсюда.
Бережно прижав ее к груди, Ньял поднялся и, прихрамывая, пошел прочь от скрюченных, покрытых кровью тел. Он нес ее по зеленой равнине, к берегу, где билось о песок Ирландское море…
А когда пришли ирландцы, подавленные и истощенные боем, они нашли своего короля убитым. Они скорбели, они сетовали, они клялись Всевышнему отомстить – но, как ни пытались, так и не нашли следов убийцы.

Глава 10

Бьярки пришел в себя от хлынувшей в лицо горячей жидкости. Рыча и отплевываясь, он отпрянул от соленой струи; в нос ударила острая вонь, напомнившая о трюме волчьего корабля, на котором Бьярки провел первые годы своей жизни, возясь в грязи, словно дикий пес, и мирясь с тем, что на него мочится вся дикая команда отца…
Бьярки выругался и увернулся от бившей в него струи мочи. Открыв глаза, он увидел Гримнира, который стоял над ним голый по пояс и с членом в руке. Гримнир закончил поливать ублюдка своего брата мочой и усмехнулся.
– Просыпайся, Дауфи.
Он отвернулся и застегнул штаны. Бьярки плюнул ему в спину.
Как и Гримнир, он был раздет по пояс, на нем остались лишь заляпанные кровью штаны и подбитые сапоги из воловьей кожи. Он лежал на боку, связанный по рукам и ногам плетеной кожаной бечевкой.
– Где мы? – пробормотал он. Его лицо было разбито в кровь, а затылок гудел, как наковальня. Он огляделся. По тому, как обрывалась земля неподалеку, и по еле слышному шелесту волн он догадался, что они в горах, на высоком каменном пятаке, на котором росли лишь несколько древних ясеней, сумевших как-то выжить на бедной земле и просоленном воздухе. Этот побег Иггдрасиля еще со Старых времен стоял в дозоре на ирландском берегу. Пахло дымом, морской пеной и холодным северным ветром; над головой, за плотным покрывалом облаков, горело на западе солнце.
– Там, где тихо, – ответил Гримнир. Захрустели сухожилия и мышцы – он разминал могучие руки, обезьяньи плечи и бугристую шею. Каждый раз, как он сжимал и разжимал когтистые руки, слышался треск суставов. – Станешь молить о жизни?
– С чего бы? – В глазах Полудана блеснуло презрение. – Я все еще жив.
– Ненадолго. – Гримнир сел на большой валун, источенный за долгие годы природными стихиями. – А, чтоб тебя – знал бы ты свое место, и из тебя бы вышел надежный парень.
– Мое место?
– В трюме, свинья. Там мы держим всех полукровок и ублюдков. Но нет… В тебе взыграла гордыня, и ты возомнил себя тем, кем никогда не был.
– Это кем же, старый дурак?
– Одним из нас, – выплюнул Гримнир. – Пф!  Ты посмотри на себя! Какой уважающий себя каун  пойдет за тем, кто вылез из утробы взятой в плен сучки? Надо было Хрунгниру свернуть твою никчемную шею.
– Но он не свернул, – ответил Бьярки. – И смотри, к чему это его привело! Умер от руки собственного сына, от своей же крови!
– Да. – Гримнир поднялся. Нагнувшись, он достал из левого сапога шотландский кинжал с рукоятью из кости. Его лезвие – фут дамасской стали, заточенный с двух сторон и острый, как бритва, – было длинным и твердым, словно алмаз. Благородное оружие, взятое с трупа сраженного на Клуэн Тарской равнине ударом секиры норманнского капитана. – К несчастью для тебя, я не так глуп, как мой брат. Надо бы привязать к твоей жалкой шее камень и сбросить тебя со скалы.
– Но у тебя на уме кое-что другое, да?
Гримнир раздул ноздри, его глаза блеснули в сгущающихся сумерках.
– Я хочу посмотреть, так ли с тобой весело, как было с твоей матерью шлюхой!
Он откинул кинжал, тот со звоном упал и приземлился прямо у ног Бьярки.
Гримнир отступил. Его покрытый рунами лонгсакс с шипением выскользнул из ножен.
Полудан схватил кинжал. Он разрезал веревки на ногах, а затем, развернув лезвие к себе, освободил и руки. На секунду он застыл на месте, с яростью смотря на Гримнира прищуренными глазами. А затем с диким отчаянным криком вскочил и бросился на ненавистного врага.
Гримнир кинулся ему навстречу. Бьярки был шире в плечах, тяжелее и на голову выше него; но ярость Гримнира была сродни исступленному безумию Фенрира, в коварстве и ловкости он не уступал и Йормунганду. Двое врагов сходились грудь в грудь под кровавым небом, и в каждом жестоком, крушащим кости ударе их дикой пляски бурлила отрава уже пятьсот лет не стихающей ненависти. Сверкала, скрежетала сталь, свистели и встречались со звоном мечи. С шумом вырывалось в вечерний воздух дыхание, падали на землю капли крови. Красной крови. Крови человеческой.
Бьярки с проклятиями попятился назад; лезвие сакса взрезало тугие мышцы на плече, и его левая рука повисла плетью. Скрелинг  поднял клинок и слизал тонкую струйку крови. По его волчьему лицу медленно расползлась, обнажая клыки, ухмылка.
– Пф!  Такая же красная, как у высравшей тебя шлюхи!
Бьярки зарычал и отер постыдные капли крови, смотря на них с гневом, как на позорное клеймо, которым наградили его норны. Уже тяжело дыша и истекая потом, он начал обходить Гримнира кругом. Тот тоже двинулся с места и пошел в ту же сторону, не давая Бьярки проходу.
– Сбежать хочешь? О, мы еще не закончили, мелкий тупица! Если только ты не готов молить о пощаде.
Полудан отер со лба пот и сплюнул.
– Нет, – рыкнул он, ковыляя обратно; он пошатнулся и упал на одно колено. Острие кинжала скрипнуло о камни. Из раны на плече струилась кровь, она лилась по руке, капала с бесполезных пальцев.
Гримнир улыбнулся шире.
– Может, с тебя и хватит, Дауфи. – Он подобрался ближе и перехватил сакс лезвием к себе. – Моли – и я сделаю это быстро.
Проворнее, чем позволяла его неудобная поза, Бьярки выпрямил бедро и с отчаянной силой метнул кинжал. Любой другой клинок перевернулся бы в воздухе или задрожал, словно никчемный кусок железа, но только не этот. Его ковал мастер, в весе и балансе он не уступал франконской секире. Его острие вонзилось Гримниру в лицо; Бьярки услышал его удивленный рык и увидел, как его сородича развернуло от удара, и тот с шумом упал на землю.
– Ха! – распрямился Бьярки. – Так в ком же сыграла гордыня, сын Балегира? Вздумал ссать на меня? Боги великие! Я сам нассу на тебя, навозная ты крыса! – Гримнир лежал лицом вниз на холодном каменном мысе, слева от его головы расползалось пятно черной вонючей крови. Полудан с трудом поднялся и пнул подбитым сапогом его по ребрам. – Чернокровый сукин сын!
И ничего.
Бьярки рассмеялся. Он склонился над Гримниром и, потянув за левую руку, перевернул.
– Где там твой хваленый клинок? Он послужит мне славным…
Гримнир по-змеиному зашипел и с трудом очнулся; его похожий на тлеющий уголь правый глаз горел ненавистью, а вместо левого осталась лишь кровавая рана. Брошенный кинжал прочертил борозду от его переносицы через глаз и до левого виска.
Сверкнуло покрытое рунами лезвие сакса: по велению твердой руки он вонзился Бьярки в правый бок и, пройдя сквозь ребра, достал до внутренностей. Глаза Бьярки Полудана расширились от удивления.
– Попался, Дауфи, – завопил Гримнир, отбросив его от себя. Рыча от боли в черепе, он все же поднялся на ноги. – Nár!  Я оказался живее, чем ты думал, а?
Бьярки корчился от боли, он согнулся вокруг торчавшего из живота клинка, не в силах вздохнуть. Из его рта брызнула ярко-алая кровь. Гримнир схватил его за волосы и подтащил к основанию древнего ясеня. Он рывком поднял Бьярки на ноги у кривого ствола.
Бьярки Полудан ловил ртом воздух. Гримнир взялся за залитую кровью рукоять сакса.
– Услышь меня, Злокозненный, Отец Локи! Взгляни на меня, Имир, господин великанов и повелитель морозов! Этой кровью я исполняю свою клятву!
С севера подул ледяной ветер.
Гримнир с диким яростным криком вытащил сакс из брюха Бьярки и рассек его справа налево. Вывалились наружу внутренности, красные, пурпурные петли кишок и оплетенные жилами органы; корни древа оросила кровь, от широкой раны пошел смрадный дух потрохов. Бьярки пошатнулся, волоча за собой кишки. Его рот раскрылся в беззвучном крике.
Гримнир схватил его за загривок.
– Смотри, Хрунгнир! Ты отомщен!
Он с рыком скинул Бьярки Полудана с края обрыва.
В вышине поплыли, словно великаны, валовые облака, и отливавшие пурпуром в ожидании шторма небеса пронзили стрелы беспощадных молний, яркий белый свет сошелся в битве с яростной тьмой; раздались оглушительные, будто грохот боевых барабанов, раскаты грома. Иггдрасиль содрогнулся, и Гримнир, последний сын Балегира, посланный в срединные земли Мидгарда изводить людской род, сел, прислонился спиной к стволу древнего ясеня… и расхохотался, глядя на бесконечную небесную битву.

Глава 11

Далеко на восточном краю полуострова Хоут, на скалистом мысе в три сотни футов над бьющими о камни волнами, стояла под сучьями искривленного древнего ясеня и смотрела на поднимающееся из-за покрова штормовых облаков солнце Этайн. Несколько дней назад эта земля была зелена и прекрасна, богатые ярлы  Дублина возводили на ней поместья и бражные залы, ее вспахивали рабы, на ней для забавы охотились тэны . Всему этому положил конец набег Мурроу. Теперь Хоут превратился в пустошь выжженных полей и спаленных лесов; от поместий остались лишь кучи пепла, а вместо бражных домов данов стояли, привалившись к вершинам холмов, уничтоженные огнем остовы. Но она знала, что эта земля еще возродится. Она это чувствовала.
Этайн протянула бледную ладонь и погладила грубую кору ясеня. Глубоко в его сердцевине звучал голос духа. Он еле слышно, но все же пел… и Этайн уже слышала его песню:

Прочь по Пути
Балегира сын мчится,
плащ волчий вьется
за могучей спиной;
По Одина слову
асы гонятся следом,
Сумерки богов
с собою ведя.

Этайн кивнула и отвернулась. Она дала слово, что завершит его историю, но в глубине души знала, что это лишь конец строфы, что песнь еще не завершилась…

Эпилог

Через несколько дней после Битвы на равнине Клуэн Тар (известной теперь как Битва при Клонтарфе) Этайн из Уэссекса вернулась в маленький домик на побережье Лейнстера, где жила Слепая Мэйв, и стала изучать искусство целительства; Ньял, сын Хьялмара, последовал за ней, и с его помощью она сочинила сагу на родном англосаксонском и датском языках. После смерти Ньяла, в 1017 году от Рождества Христова, она путешествовала по всей Ирландии, исцеляя больных и помогая жертвам войны. Наконец она осела в долине реки Шаннон, где короли Кинкоры О’Брайены воздвигли в ее честь женский монастырь. Этайн умерла в 1084 году от Рождества Христова.
На протяжении всей своей долгой жизни Этайн правила и дополняла их с Ньялом сагу, после ее смерти и канонизации над манускриптом работала еще как минимум одна пара рук. Со временем текст стал частью манускрипта под официальным названием «Британская библиотека, Книга Веспасиана D.VI», именуемого обычно Ратморской книгой. 
Хотя Святая Этайн не озаглавила свою работу, нынешние ученые зовут ее Каунумал,  однако в узких кругах ее чаще называют «Посмертной песней Гримнира, сына Балегира ».

Примечание автора

Такая  книга есть у каждого писателя. Как и другие, она рождена из мешанины сырых идей и не до конца сформированных образов, но именно эта, стоит ей поселиться у тебя в голове, борется за жизнь и цепляется до последнего. Она проталкивается сквозь переполненное другими идеями подсознание, кричит до звона в ушах – хочет, чтобы ты ее выслушал и приступил к делу. Этой книге все равно, что работать над ней невозможно, что она банальна или полностью состоит из одних лишь штампов. Она попросту хочет  увидеть свет, а как – это уже дело писателя. Такой стала для меня эта книга.
Еще в молодости я хотел написать книгу об орках – об этих слугах тьмы, с которыми познакомил нас в «Хоббите» и «Властелине колец» Дж. Р. Р. Толкин. Я хотел написать книгу с точки зрения орков. Хотел оправдать  их. Но и эта идея была не нова. Британский фантаст Стэн Николс уже написал об этом в выпущенных в 1999 году «Хранителях молний»; а до этого, в 1992, вышел полный черного юмора роман Мэри Джентл «Пехотинцы», в котором отряд орков находит склад современного оружия. Идея восстановления доброго имени орков и правда была столь распространенной, что к тому моменту, как я первый раз коснулся клавиатуры компьютера и напечатал первый черновик «Стаи воронов», орки успели побывать главными героями целой дюжины книг – их изображали благородными дикарями, неуклюжими зеленокожими существами и классическими гоблинами, созданными под влиянием книг Толкина. Но, черт возьми, моя идея, раз появившись, просто преследовала меня.
Увы, превратности писательской жизни таковы, что свою «Оркскую книгу», как я ее называл, я отложил в дальний ящик – и написал «Каирского льва». Затем она снова отошла на второй план, пока я работал над древней греческой историей «Змей Эллады» (так и не опубликованной), а после я забросил и ее, и другие книги, чтобы заботиться о неизлечимо больных родителях. И все же это была та самая  книга, и я продолжал возиться с ней, создавая вторичный мир орков в соответствии с тем, как представлял ее себе мой напитанный историей мозг: «…кое-что от вандалов, кое-что от афганских племен, кое-что от мамелюков; никаких традиционных черт: ни злой натуры, ни скверны, никакого отвращения к солнечному свету или могущественного повелителя не из оркского рода. Они не зеленые, не тупые и не похожи на свиней». Однако важнее здесь то, что это давало мне пищу для размышлений. И более-менее помогало мне не терять рассудок.
Мои родители отошли в мир иной в 2011 году; и когда я в 2012 вернулся к писательству, я решил оказать честь именно этой  книге и наконец сел ее писать. Но когда я вновь взглянул на свои записи, синопсис и уже готовые отрывки, то обнаружил, что они напоминают откровенный пастиш – монстра Франкенштейна, вытащенного по кускам из блокнотов Толкина и его литературных наследников.
Я тогда довольно активно вел блог, так что, просмотрев его, могу сказать, что минимум с 2008 сомневался, смогу ли представить миру новую точку зрения на орков в рамках вторичного мира. В этом я был не силен. Все мои предыдущие книги были либо историческими романами, либо историческим фэнтези (с акцентом на историчность); посмею ли я вырвать орков из привычной для них обстановки и ввести их в наш мир – соединить историю и миф, как Роберт И. Говард в «Червях Земли»? Этот вопрос породил в сети широкую дискуссию, с аргументами за и, преимущественно, против. В конце концов проблему перенесения орков из их привычной обители лучше всего описал Стив Томпкинс из интернет-журнала «Киммериец». Он написал:
«Переосмысление их как расы неприглядных, но свободных от гнета воителей, неподвластных никому творцов своей судьбы содержит в себе риск потери сюжета. Именно тот факт, что их извратили в пещерах под залами Темного Властелина – «И глубоко в темных сердцах орков живет ненависть к Господину, которому они служат из страха – создателю их убожества» – противопоставление рабства духовной жизни, которое являют нам Горбаг и Шаграт, делает их столь интересными для читателя».
И Стив, по своему обыкновению, был прав. Вырывать орков из привычного контекста уже рискованно, но поместить их в мир нашего прошлого? В разы рискованнее. И в лучшие времена написание романа – непростое испытание для автора, а я сделал в карьере перерыв, да и последняя моя книга, «Каирский лев», возложенных на нее ожиданий не оправдала. И все же я хотел создать что-то новое, что-то, что позволит поставить мою книгу на и так переполненную магазинную полку романов об орках. Так что, несмотря на благоразумные советы этого не делать, в конце 2011 – начале 2012 я вновь вернулся к чистому листу. Я играл с самим собой в игру «А что, если?». «Что, если бы Толкин, описывая орков, искал вдохновения в мифах?» или «А что, если бы они правда существовали?».
Эти вопросы связывало между собой то, что У. Х. Оден звал очарованностью Толкина «всей этой темой Севера», включавшей в себя норманнские, германские и англосаксонские мифы, легшие в основу творения профессора. Стоило лишь изучить исторические параллели сквозь эту Северную линзу и познать их через язык саг, как они сами собой встали на место. Ставший привычным для фэнтези орочий фасад дал основательную трещину и рассыпался. Оставив нам легендарных каунар . Они существовали, и миф о них, искаженный в последующих пересказах, пронизывает множество культур: один из таких отголосков – чудовище Грендель в «Беовульфе», в ирландских легендах их помнят как фоморов, и даже в сказках средневековой Греции появляется пародийный персонаж караконджул. 
И вот итог. Книга – та самая  книга – о мстительном кауне , чью ДНК выделил Толкин; об орке, которого ни разу не называют орком открыто – хотя англосаксы нарекли его оркнеем,  даны зовут скрелингом,  а ирландцы будут до самой смерти проклинать ненавистных фоморов… 
Здесь история заканчивается, и я лишь смею надеяться, что мне удалось выполнить задуманное и вернуть оркам доброе имя. Но удалось или нет – или я потерпел неудачу и совершенно потерял нить сюжета – это решение, мой дорогой Читатель, я оставляю за вами.

Декейтер, Алабама 
10 августа 2016 

Благодарности

Написание романа – одно из тех редких занятий, которые задумываются в одиночку, но требуют для своего удачного завершения усилий целой армии людей. А в этом случае, скажу честно, мои тылы прикрывала армия отменных бойцов. Во-первых, спасибо Мидо Хамаде, моему другу и зачастую первому слушателю моих идей, предположившему на раннем этапе работы, что юный монах Эйдан сыграет свою роль убедительнее, если станет молодой женщиной; Стивену Сэвиллу, за то, что вдохновлял и подталкивал меня продолжать, и за помощь в понимании датского; моему личному штату редакторов и бета-читателей, из-за которых я не выставил себя безграмотным остолопом на публике: Луису Агресте, Расти Боку, Тому Дулану, Райану Вагнеру Флессингу, Патриции Луинет, Дэвиду Мюррею, Джошу Оливу и Маркусу Пейлингу.
Моя горячая благодарность Роберту Шелесу за то, что придал глубины моим словам своими гениальными рисунками; а также Майклу Миколайчику, Саймону Валполю и Джейсену Диму за их наброски Гримнира.
Спасибо также за поддержку, которая помогла мне продержаться в тяжелые времена, Дэвиду Мюррею, Расти Боку, Ричарду Брауну, Эмили Делейни, Кеннету Эпплу, Эми Херринг, Скотту Хэнкоку, Полю Макнэми, Тому Дулану, Криспиану Берксу, Чарльзу Рудледжу, Кейт Роуз, Дагу Эллису и Джошу Оливу. Спасибо Долорес и Джо Моррисам, ставшим мне вторыми родителями и не раз меня поддержавшим. И сердечное спасибо Фонду Лиги Авторов за щедрый грант, который дал мне время исцелиться и продолжить писать.
Огромное спасибо моей группе поддержки – сотням моих интернет-друзей, заряжавших меня энергией, подбадривавших меня и дававших мне отдохнуть, когда я уставал.
Спасибо также потрясающим работникам Томас Данн Букс Св. Мартин Пресс, благодаря которым я выглядел начитанным профессионалом. И наконец спасибо тем троим, без которых моя работа была бы невозможна, за их безграничное терпение, компетентность, готовность выслушать (и, в случае необходимости, надрать мне задницу), за их надежную поддержку: моему агенту Бобу Мекою, моему редактору Питу Вулвертону, и моей любимой жене Шэннон.
Я благодарю всех и каждого из вас.

Об авторе

СКОТТ ОДЕН родился в штате Индиана, но большую часть своей жизни слоняется из загородного дома на севере Алабамы то в хоббичью нору в Средиземье, то в шаткую таверну где-то в Хайборийской эре. Он заядлый поклонник фэнтези и античной истории, коллекционер мечей и обожатель настольных ролевых игр. В свободное от писательства время его можно найти за прогулкой с двумя собаками или горячими признаниями в любви его дорогой жене Шэннон.
Среди ранних работ Одена – историческое фэнтези «Каирский лев» и два исторических романа, «Бронзовые люди» и «Мемнон». В данный момент он работает над продолжением романа «Стая воронов».